Александр Руджа – Везучие сукины дети (страница 24)
— Вот только… — Алиса все еще давилась смехом, — вот только первый парень, тот, что с дробовиком, очень нам помог. Первым же выстрелом он вдребезги разнес сервер с жестким диском. Никаких записей.
— Граждане, — с чувством сказал я. — Используйте облачные сервисы, они просты, надежны и неплохо умеют противостоять выстрелам из дробовика.
Дальше мы еще немного посмеялись, а «Ламбо» тем временем упруго нарезала круги вокруг Пургатори-Маунтин, подбираясь к маяку.
— Мы могли бы здесь остаться, — сказала в набегающий сквозь полуоткрытое окно ветер Алиса.
— Что?
— Я же вижу, — она не могла, не должна была видеть, она смотрела прочь, на нехотя сливающиеся в объятиях реки. — Вижу, что тебе здесь нравится. Напиваться каждый вечер в баре, носиться с визгом тормозов по улицам, паля из своих револьверов в воздух и не только… Твоя бы воля — ты здесь бы остановился навсегда. Так что мешает?
— Корпус?
— Брось, рано или поздно Корпус прекратит поиски. Если уже не прекратил. «Пропал при невыясненных обстоятельствах», такая пометка стоит в половине личных дел агентов, из тех, что сданы в архив. К чему им лишние хлопоты? Поиски не приносят денег, а больше Корпус Спокойствия ничего не интересует.
Чистая правда. Официальный девиз Корпуса звучал так:
— Мы давали присягу, — сказал я медленно. Асфальтовая дорога с вытертой черно-белой оградой продолжала утекать под колеса, стирая воспоминания, лишая нас прошлого, превращая его в туман, размытые, выцветшие изображения. В ничто.
Алиса прищурилась.
— Да, мы говорили какие-то слова. При вступлении в ряды Корпуса, а? Точно. Но я их уже не помню — а ты?
Я не ответил.
— Сегодня утром тот парень у вас в баре — такой стеснительный, в странной маске с клювом, Фикус, вроде бы? — попросил меня передать Баду какую-то записку, — нарушила молчание рыжая — впрочем, уже совсем не рыжая — минуту спустя. — Он не просил не читать ее содержание.
— Поэтому ты, конечно, ознакомилась?
— Не вижу причин, почему нет… Нет, там не было ничего интересного — этот парень просто рассказывал историю своего увлечения какой-то девушкой по имени Мику. Далекая планета, случайная встреча, тысяча и одно приключение, долгие поиски, смешные причины, по которым они должны всегда быть вместе… Звучит знакомо?
Звучало в самом деле знакомо, но откуда я знал это имя, было решительно непонятно. Но я был уверен, что никогда не встречал эту неведомую девушку в баре.
— И в конце он написал, что если в какой-то момент исчезнет, если о нем долго не будет никаких новостей, то Бад должен знать, что он наконец набрался храбрости и отправился за ней, — продолжала Алиса, все так же глядя в окно. — Наверное, в какое-то опасное место хоть там про это и не было ничего… Но я не об этом, вообще-то. Я про сам подход. Писать записки, доверять мысли бессловесному пластику… Идиотизм, я считаю. Нужно тебе что-то — идешь и берешь. Хочешь сказать — подходишь и говоришь. Иначе в какой-нибудь отнюдь не прекрасный момент может стать слишком поздно. Правильно я говорю?
Грудь на секунду свело спазмом, но я держал себя в руках, а руки — на руле, поэтому реакция не получила продолжения. Алиса! Она все помнила. Реактор, больницу… собственную смерть, и непонятное воскрешение в этом странном месте. Или все же совпадение? Я глубоко выдохнул и ответил:
— Конечно, правильно.
Автомобиль тяжело заворчал, переваливаясь через пологий горбик, обозначающий конец асфальтового покрытия и захрустел шинами по грунтовке, ведущей на самый верх. Там, прямо на обрыве, рядом с маяком, усилиями неизвестных доброхотов была возведена целая скамейка, и открывался потрясающий вид на залив, отражающий покрытое разноцветными облаками небо. Я заглушил двигатель, вышел из машины и подошел к краю.
— Красиво…
Я обернулся. Она сидела, скрестив ноги, на капоте «Ламборгини» — тонкая изящная фигурка на прямых, четких линиях, кроссовки прямо над лого с яростным золотым быком. Ветер запутался у нее в волосах, от бессилия играя блестящими черными прядями.
— Я не очень-то люблю делать долги, Лейтенант, — голос Алисы звучал ясно и четко. — Но то, что задолжала, предпочитаю отдавать. Сразу.
— Эй, что ты…
— Эти джинсы, — она чуть повысила голос, — довольно плотно сидят. Снимаются тяжело. Но если ты постараешься как следует, я не буду против.
Я сделал шаг. И еще один.
— Тебе не обязательно…
— Спасибо за это интересное мнение, я приму его во внимание, — Алиса слегка нахмурилась. — Ну так что, сделаешь последний шаг, или я уйду с этой приятной теплой поверхности, и мы оба притворимся, что ничего не было?
Я сделал этот шаг. И никуда она не ушла.
Она пахла клубникой и лепестками едва расцветших абрикос, и ее кожа, еще недавно грубая и обветренная, шелком скользила под моими жесткими пальцами. Дыхание сбивалось, нарушая ритм, сердце билось так громко, что я боялся — как же нам разговаривать-то, ничего же не будет слышно…
Правда, слова не понадобились — ушли, испарились очень быстро, увидев и поняв собственную никчемность. И некоторое время ничего, кроме заполошного стука сердец и сбивчивой музыки вздохов, слышно не было.
— Я очень хочу… — сказала она, когда снова обрела возможность говорить, — я безумно хочу, чтобы это никогда не кончалось… Но это, наверное, было бы неправильно.
Я ничего не сказал, потому что еще не мог говорить. За ее прекрасным обнаженным телом, за блестящей от пота и страсти бронзовой фигурой, ловящей на себя последние отблески солнца, в море, ветер закручивал плотные темные тучи в хлысты смерчей. Гнулись черные конусы елей, светлым пятном скользил по надвигающейся тьме свет с маяка. Свет солнца блек, словно только что погашенная ртутная лампа. Какое сейчас время года, какой сезон застыл, запутался и навсегда замерз в Городе-минус-один? Мягкая зима? Позднее северное лето? Ранняя осень? Я в очередной раз попытался угадать, но почти сразу отказался от этой мысли.
— Знаешь… — она дышала часто, прерывисто, — я должна тебе еще кое в чем признаться…
— Не самое удачное время, по-моему?
— Как раз удачное… Понимаешь, Лейтенант… — ой, вот сейчас было больно — мне неприятно это говорить, но если ты думаешь, что после вот этого мы непременно поженимся и будем верны друг другу, пока смерть не разлучит нас, то у меня для тебя плохая новость…
— Дорогая моя, я провел последние месяцы в замаскированном под бар-мотель публичном доме — а это не лучшее место для целибата. С другой стороны, так удачно совместить работу и хобби еще, думаю, никому из Корпуса не удавалось…
— А-ах! Сволочь ты все-таки, Лейтенант! Я тут как бы пытаюсь выглядеть перед тобой циничной стервой, а вместо этого, получается, раскрываюсь с какой-то совершенно неправильной, сентиментальной стороны… Ладно! Знаешь, сколько у меня было парней в училище Корпуса?
— Во-первых… я, наверное, не назвал бы ту сторону, которая сейчас передо мной, такой уж сентиментальной. Во-вторых…
— Ах!..
— Тут согласен. И все-таки, раз уж ты настаиваешь… хотелось бы услышать детали тех омерзительных порнографических сцен в Училище, о которых ты недавно упоминала.
— А тебя это, я смотрю, заводит? Даже не отвечай, и так все понятно…
— Можно подумать, это не ты мне тут сейчас подмахиваешь.
— Неважно… так вот, тяжело там было учиться наивной неопытной девочке вроде меня… в день бывало иногда три-пять парней… ну ладно, в среднем все-таки трое…
— Одновременно, наверное? И все — карлики? Или, может, ушки там у них были кошачьи?
— Причем здесь карлики?
— А забавная картина получилась бы… что-то вроде Белоснежки и семи гномов…
— Извращенец!
— А то! И это я еще из лучших представителей Корпуса — представляешь, что там творится в плохие дни?
— Ох!.. И как после такого приличной девушке себе в глаза смотреть?
— Осмелюсь заметить, приличные девушки незнакомым мужчинам ноги на плечи обычно не закидывают.
— Незнакомым? Пяти лет тебе не хватило?
— Хм… Малознакомым тогда?
Она хихикнула и застонала.
— Лейтенант, такое дело, я сползаю… капот все-таки не очень приспособлен для…
— Понятное дело — рожденный ползать… А перевернись-ка, если не устала — перейдем в партер. Освежим твои навыки.
— Нет… тут другое… а-а-ах.! Как у тебя это получается?
— Годы тренировок, оглушающий успех у десятков благодарных поклонниц, как обычно. А может, дело в новой прическе. Рыжий цвет тебе не очень шел.
Потом мы долго лежали на все том же капоте и целовались. Небо, разгоняемое вершинами остроносых елей, теряло даже тот робкий отблеск, что имело раньше, наливаясь темной тревожной серостью. И серебристого светлого края на приближающемся фронте хмурых туч не было. Не было.
Запиликал телефон, что-то из оперной арии. Хотелось сбросить его со скалы, он был здесь полностью, на сто процентов лишним.
— Пора возвращаться, — сказал я, закончив короткий разговор. — Это Вю. Минут через сорок его роллс-ройсовское величество Бад изволят ожидать нас в привычном месте, чахлой лачуге, известной под именем бара «Сломанный сон». В кои-то веки у него появилась история, в которой могут поучаствовать все четверо — даже пятеро, если считать и тебя. Возможно, я ошибаюсь, но прозвучало слово «адская прогулка». Может быть весело.