Александр Руджа – Не чужие (страница 40)

— Юным алкоголикам — пионерский салют! — провозгласил я. — Признание недуга — первый шаг к его излечению! Вытрезвитель находится по улице Кирова, это почти недалеко, могу сопроводить, если надо!

Мику изобразила улыбку, но только мягко отмахнулась, не произнеся ни слова.

— Хочешь? — протянул я ей «Романтику». Настроение было замечательное. — А что нужно сказать для этого?

— Сорок восемь — половинку просим, — тихо сказала девушка.

— Сорок один — ем один! — ухмыльнулся я, но, тем не менее, поделился вкуснотищей.

Надвигалась ночь, синее небо темнело и рассыпало звезды. Чистая прозрачная свежесть намекала, что ночью может пойти дождь, но пока его не было, пока вокруг был только спокойный медленный вечер, и это было прекрасно.

— Имею для тебя сюрприз, уважаемая Мику, — заговорщицким тоном сказал я. Девушка прожевала булочку и взглянула на меня вопросительно. — Скажу по секрету, этот чертов буржуинский «Спрайт» становится значительно вкуснее, если добавить к нему — в пропорции один к четырем — капельку виски «Джемесон». Раскрою еще один секрет: эта капелька у меня имеется.

Я продемонстрировал пятидесятимиллиметровую бутылочку, выменянную утром у одного из техников.

Мику сперва нерешительно улыбнулась, потом посмотрела на меня, на карман, снова на меня, подняла глаза и уставилась в небо.

— Я не могу говорить много… уже не могу. Поэтому просто — почему?

— Потому что я эгоист, — решительно сказал я. — Потому что мне неприятно видеть, как девушка, которой и так довелось много пережить, грустит из-за того, что кому-то на кухне было лень искать нормальное питье. Потому что жизнь и так жестока и несправедлива — и не стоит усугублять это дело сверх меры.

Я отнял у нее бутылку с газировкой и опустошил туда вискарь.

— Слабенькая, конечно, доза — но все же лучше, чем ничего, — резюмировал я, поднося получившуюся смесь к носу. — «Напьемся же, рыцари Круглого стола, пока не станет совсем хорошо!»* Прозит!

Я приложился первым, Мику, не колеблясь, последовала моему примеру.

— Какая гадость это ваше виски! Только хороший «Спрайт» перевели!

— Нет… очень хорошо… Мне — очень хорошо. Сейчас. — Мику говорила медленно, с запинками, но глаза у нее сверкали.

— Главное — не перебарщивать, — я наставительно поднял палец. — А не то чудовищные вещи могут случиться. Алкоголь беспощаден, такие штуки вытворяет с молодыми половозрелыми девушками, что… Ты про Алису знаешь? Нашла она как-то по пьяни древнюю лампу, потерла ее как следует, да и пожелала побольше мужиков. А на следующий день — глянь, вторжение инопланетян. А все почему? Терла она, значит, лампу… Ты думаешь, откуда тряпки взялись, а?

— Трепло ты, Сашка, — прошептала она с одобрением.

Повисла тишина. Но это была правильная тишина, хорошая — не неловкая пауза, когда не знаешь, что сказать, и пальцы на ногах поджимаются от смущения, а молчание двух приятных друг другу людей, пускай и не подружившихся еще, но явно и определенно идущих по этому пути.

— Тяжело это — постоянно молчать? — спросил я о том, что давно не давало мне покоя. — Ну или пусть не молчать, а говорить, но очень-очень мало? Тщательно отмерять слова, морщиться от боли при каждом произнесенном звуке?

— Тяжело… — вздохнула она. — Я… привыкла много петь… Кричать… Смеяться… А теперь я завидую вам… Завидую, что вы можете свободно говорить, шутить, даже ссориться. У вас есть так много… такое богатство… но это понимаешь не сразу. Если бы я только могла… если бы я могла все вернуть, как было раньше…

— Я понимаю, о чем ты, Мику, — сказал я искренне. — Понимаю, как никто другой.

И так мы сидели вдвоем на скамейке, время от времени делая глоток из бутылки с коктейлем, глядя на теперь уже совсем темное небо — и понимали друг друга.

Примечание к части

*Народная средневековая французская песня.

«Мику». Глава 12. Помочь друг другу

В спальню мы вломились практически заполночь, старая убывающая луна уже светила на небе сумрачным прожектором. Впрочем «вломились» — сильно сказано, я хромал сильнее обычного, а Мику с непривычки чуточку перебрала и тоже передвигалась не совсем уверенно. Можно сказать, что мы втащили друг друга в помещение. Взаимовыручка!

— Из-за острова на стрежень! — громко сообщил я темноте со смутно синеющими квадратами окон и белыми прямоугольниками кроватей. Дальше я забыл, и едва начавшуюся песнь пришлось оперативно закончить: — Стеньки Разина челны!

— «Челны» — это неинтересно, — сонно проворчала из-под ближайшего одеяла Алиса. — Вот если бы члены…

— Я намерен эту ремарку сейчас проигнорировать, — сказал я, осторожно подводя мечтательно улыбающуюся Мику к ее месту. — Как неконструктивную.

Щелкнул выключатель настенной лампы, загорелся яркий с непривычки желтоватый ночник. Лена спала, как обычно, отвернувшись к стене, Славя лежала лицом вверх, и на нем традиционно не отражалось ни единой эмоции, кроме вселенского равнодушия и готовности, если понадобится, немедленно, выступать в поход против того, на кого укажет партия и правительство. Ульяна безуспешно боролась с одеялом, которое упорно не желало быть похожим на древнеримскую тогу. Алиса уже распустила на ночь волосы, и они посверкивали в полусвете тяжелым золотым блеском.

— А я намерена сказать, что ты своим ревом оскорбляешь здесь всех людей с музыкальным слухом, — ухмыльнулась она. — Мику, гляди, уже давно перекосило от отвращения. Я просто поражена твоей черствостью, Санек. Или как правильно говорить? Чертвотой? Чертвастостью?

— Ребят… — сидящая на кровати Мику прижала руки к лицу, словно прикрывая зевок. — Я…

— Чертвастость — это преобладающая особенность твоего характера, Двачевская, — заметил я. — Неизменная, бесконечная и вечная, прямо как Вселенная. Нам на той неделе на лекции по диамату рассказывали, помнишь?

— Бляха-муха! — Ульяна живым мячиком подскочила на своей кровати. — Сашка, Алиса — у Мику…

Но мы и сами уже видели, потому что Мику отняла руки от лица. Из носа из нее вязкой струйкой текла кровь — совсем темная в зыбком свете ночника. Она капала с подбородка на грудь, пятнала одеяло и простыни. Ладони у девушки уже все были в этой черной, противной влаге.

— Ребята… — она хотела сказать это громко, крикнуть, привлечь внимание, но ее голос тоже менялся, он плыл и трескался. — Помогите…

Алиска успела, конечно, быстрее — она одним прыжком перемахнула спинку кровати и утопила большую хромированную кнопку звонка быстрого вызова, тот противно и долго задребезжал. Хороший был день, жаль, что закончился.

Мику увезли в операционную — опухоль внезапно дала новые метастазы. Теперь гортань ей пришлось удалять практически полностью, и когда-то звонкий голос девушки мы услышали вновь уже очень нескоро.

Не помню, говорил ли я, что в нашем «купе» был еще и телевизор. Ну, то есть не совсем телевизор, конечно — скорее, что-то вроде утопленного в стену экрана ЭВМ, по которому постоянно бежали неторопливые волны абстрактных узоров. Возможно, именно через него тем бойцам, которые обитали здесь раньше, передавались команды начальства. А может, у него были еще какие-то функции, нам неизвестные.

В общем, когда телевизор внезапно заработал, это стало легкой неожиданностью. Мы как раз опробовали новый разговорный шифр, предложенный Славей, на случай тотальной прослушки: пришельцев решено было называть тетушками, «люблю» означало «ненавижу», «дача» — «корабль», и так далее. А прошедшее время означало будущее — это был уже вообще высший пилотаж, многие от этой зашкаливающей сложности сбивались.

— Люблю я свою тетю, — ласково проворковала Славя с самой искренней своей улыбкой. — Жить без нее не могу прямо! В прошлом году я ей так помогала на даче! Консервацию закатывала, очень хорошо выходило. Одна банка, правда, взорвалась — такое несчастье!

— А ты разве умеешь банки-то закатывать? — умело подыгрывала ей Ульянка, втихомолку давясь от смеха и подмигивая мне сразу обоими глазами. Конспирация явно не была ее сильной стороной. — Да и где ты их брала на даче?

— Забыла, — безмятежно отвечала Славя. — Подумать нужно, повспоминать.

— Дача, наверное, на отшибе была, — просипела Мику. — Случись что, и помощи не от кого ждать.

Это нас немного остудило. Размышлять про разные взрывающие штуки, конечно, здорово, пока это не касается лично тебя. Почему-то смерть в огне посреди безвоздушного пространства ни у кого не вызвала энтузиазма. Повисло молчание.

Тогда-то я и заметил, что из телевизора на нас смотрит чье-то лицо. Сложенное из белых и черных точек, оно именно следило за происходящим, поводя глазами и слегка поворачивая голову то вправо, то влево, контролируя наши движения. Это было внезапно, конечно. Но куда больше неожиданностью стало то, что с нами связался человек — тьфу, черт, не человек, конечно — который не принадлежал к экипажу «Пеона».

— Заткнитесь и слушайте, — сказал он. Речь доносилась чисто, нашлепка на глазу выглядела миниатюрной черной дырой, порталом в иные миры. — Оставьте ваш смешной код, даже если бы парни в капитанской рубке и слушали вас, то в ближайшие несколько минут им светит на этой частоте только глухое бессвязное бормотание.

Славя развернулась к экрану — мягким змеиным движением.

— Вы — тот, кто…

— Тот самый, — подтвердило лицо с другой стороны. — Зовите меня Уолтар, так будет правильнее всего, хотя ваши далекие предки умудрились извратить даже это простенькое имя… И да, эти двое у тебя за спиной обязаны мне своими жизнями, а маленькая… привет, пра-пра-пра… и еще примерно двести пятьдесят раз правнучка.