Александр Руджа – Не чужие (страница 10)

Почему бы и нет? На стене щелкала, вращаясь, аварийная лампа, в желтом воздухе носились шустрые темные тени. Вряд ли это недостаток кислорода, скорее, галлюцинации — явились, как и было предсказано. Я словно видел себя со стороны, разбитого, окровавленного подростка, разговаривающего с пустотой. И никто не придет на помощь, никто не вытащит отсюда, не отвезет, воя сиренами, в наш госпиталь. И санитар Шурик не потащит, матерясь, меня в операционную на дренаж легких и ампутацию нижних, ненужных и не подлежащих восстановлению конечностей.

Даже и не знаю, как было бы лучше умереть — здесь, медленно и торжественно, посреди влажного бетонного пола, разорванных силовых кабелей и торчащего из стен ржавого гнутого железа, или в жаркой огненной круговерти, горячем стремительном хаосе взрывов боекомплекта? Но почему бы и нет? В любом случае, теперь уже никто не мешает сделать это со вкусом.

— Желаю здоровье, как у Конана-варвара, и чтобы нюх, как у собаки, а глаз — как у орла, — с запинками проговорил я. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что складывать слова в длинные фразы выходило уже не так хорошо, как раньше. Оттого и пожелание вышло такое… профильное. И уже было совсем не страшно.

Человек посреди комнаты кивнул, шляпа смешно качнулась.

— Разумно. Чтобы добраться до нее и спасти, ты должен быть здоров. — Он распахнул широкие ладони, с которых порхнул ко мне светлячком яркий до белизны, гудящий электричеством шарик.

Оооо! Он вошел мне в грудь, словно горячий нож в жирное тающее масло. На секунду мне даже почудилось, что грудная клетка с треском лопнула, освобождая место, но такого, конечно, быть не могло. А потом… Наверное, это из-за электрического гула, я думал, что это будет похоже на то, как меня когда-то долбануло током, когда я, делая ремонт, шпателем перебил проводку — мгновенное помутнение сознания и отбрасывающий тело назад импульс. Но ничего подобного не случилось — аналогия с ножом была более верной, я почувствовал неожиданное, мягкое тепло в груди. Оно ворочалось там, внутри, и медленно распространялось по всему телу. Чем-то похоже на прием спиртного после того, как пришел с холода, но без жесткости, без этого ощущения рулона наждачной бумаги, медленно спускающейся по пищеводу. В глазах вспыхнули яркие краски, будто кто-то нарисовал в черном застывшем воздухе радугу, она росла, ширилась — и боль с усталостью утихали, и мысли начинали течь ровно и правильно. Я снова был жив. Я снова был в строю. И…

— Что… что…

— Скажем так: я поделился с тобой толикой своей удачи, — раздался голос. Я с усилием приподнялся на руках. Грудь дышала нормально, никаких сломанных ребер, никакой крови в легких. Чудо случилось без разверзшихся небес и порхающих ангелов, оно пахло потом, кровью и пыльным железом, оно было непонятным, но обыденным. — Твоя и без того велика, иначе ты не выжил бы сегодня. Но еще немного не помешает.

Перед глазами больше не кружился темный светящийся туман, и я видел все, что происходило вокруг. Мой спаситель стоял там же, где и раньше — бледный молодой парень с печальными темными глазами, в заношенной куртке и каким-то талисманом на худой, жилистой шее. Никакой шляпы, конечно, не было.

— О ком ты говоришь? — хрипло пролязгал я непослушным языком. — Кого нужно спасти?

Парень мотнул черной головой.

— Здесь недалеко есть еще одна обвалившаяся шахта. Пилот ранен и не выберется оттуда сам. Ты должен ей помочь — рыжей девушке с железной рукой.

Алиса? Я оказался на ногах раньше, чем сумел додумать короткое имя. Бежать, бежать, хотя бы только что я без сил валялся на пыльном металлическом полу, все, что угодно, лишь бы не опоздать, лишь бы спасти…

Стоп. Бежать?

— Твои ноги все еще кричат о помощи, — бесстрастно сообщил парень, наблюдая за мной. — Но уже гнутся, и ты можешь переставлять их, не опасаясь упасть и умереть. Болеть будет и дальше, но теперь тебе не нужно будет отрезать ноги до колена, чтобы остаться в живых. Это все, что я могу сделать сейчас. Нужная шахта находится примерно в полукилометре, технологические тоннели доведут тебя до места. Оттуда есть работающий лифт на самый верх. Код на всех закрытых дверях — три девятки. Но тебе следует поторопиться. Времени совсем мало.

— А почему… почему я? — я все-таки мастер глупых вопросов. Некоторые это искусство оттачивают годами, а у меня: раз! — и получается буквально экспромтом.

— Ты — потому что я тебя спас, а ты принял мой первый подарок. Теперь — двигайся!

Я рванул вперед. «Рванул» — это, конечно, сильно сказано. Ноги все еще не могли привыкнуть к тому, что они снова в строю, они путались и подгибались. Наверное, им многое хотелось сказать друг другу, не говоря уже обо мне. Соврал, значит, незнакомец-то — а может, это моя личная особенность такая, с которой даже сверхъестественные существа ничего не могут поделать. Ноги горели сотней маленьких костерков, кровь, с ревом проходя по жилам, кажется, поджигала атрофировавшиеся мышцы, заставляя их сокращаться и вибрировать.

И я ковылял по полуосвещенным, подрагивающим тоннелям, трясущимися пальцами набирая верные коды на стальных дверях, и брел дальше. В голове, разрывая нейроны, билась единственная мысль — «Алиска должна жить». Пускай она не замечала меня по-настоящему, пускай со смехом выбросила из своей жизни, отвечая на все попытки лишь презрительной ухмылкой, но… это же она. Она, единственная и самая, самая лучшая.

Алиса будет жить.

Один раз мне послышались за стальными стенами чьи-то радиопереговоры — по громкой связи или телефону, может быть — и я потратил несколько минут на то, что кричал и молотил окровавленными кулаками по стенке, вызывая, выпрашивая, вымаливая помощь. Но голоса утихли и больше не возвращались. Я откашлялся, сплюнул черной слюной и двинулся прочь.

Тишина, на которую я, валяясь в шахте, не обращал внимания, давила с двух сторон. Человек — существо социальное, для нормального функционирования ему требуется общество себе подобных. А тут — ничего, кроме капающей где-то в отдалении воды, да приглушенного шипения пара, вырывающегося из пробитых централей. А кроме того, не было слышно ни малейших признаков человеческой деятельности, шума спасательных работ и рева техники. Не то, чтобы я ждал триумфального прибытия двадцати мотоциклов с пулеметами для торжественного извлечения героя из-под завалов, но от расчистки путей и тоннелей не отказался бы. Пока что пробираться по ним было не быстро и не особенно удобно.

Что же случилось наверху, пока я творчески валялся в отключке и акробатическим образом ползал по ржавым лестницам?

У ног что-то блеснуло тусклым металлическим блеском, засыпанное пылью, похожее на продолговатую кучу мусора. Я бы проскочил мимо, не заметив, если бы странно обострившееся зрение не отметило торчащий из грязи рыжий ежик волос. Алиса!

Я рухнул на колени — еще несколько часов назад это движение стоило бы мне мгновенной вспышки оглушающей боли — трясущимися руками высвободил безвольное тело из объятий мусора и пыли, обмахнул рукавом исполосованной куртки голову. На ее лице застыли черные дорожки рвоты, глаза были широко раскрыты, зрачок не реагировал. На виске чернела засохшей кровью страшная, глубокая впадина. Вокруг кисло пахло болезнью и смертью. Я прижал дрожащими пальцами запястье, положил ладонь на шею, прижался ухом к груди.

Тишина. Угрюмая, могильная, без единого просвета. Пульса не было, грудь не двигалась.

После разрушения комплекса, видимо, ее капсула оказалась повреждена не так сильно, как моя, и, точно по инструкции, опустилась на глубину, защищающую от поражения. Капсулы рассчитывались на взрыв атомной бомбы в радиусе километра, и если бы у меня все сработало как надо, то… Но не сработало.

Правда, у Алиски тоже что-то пошло не так. Близкий взрыв оружейных погребов, или случайная бетонная плита — она заработала контузию, отсюда и рвота. Но оказалась в состоянии покинуть поврежденную капсулу и выбраться через такое же технологическое отверстие, что и я. Сама, своими ободранными в кровь руками с сорванными ногтями. Вот только тело не выдержало, оно смогло только вынести ее в ближайшую комнату, после чего отключилось. Навсегда. Алиски больше не было.

И я опоздал.

Я так и просидел на грязном полу, с ее телом на руках, уронив голову, зажмурив глаза, в которых за закрытыми веками все так же мигали равнодушные огни аварийного освещения. Я ни о чем не думал, просто сидел, отчаявшись, непослушными, бесчувственными пальцами ероша ее жесткие волосы, водя пальцами по мягким изгибам неподвижного мертвого лица. Наверное, это длилось несколько месяцев, потому что я весь исхудал и высох, как скелет с фотографий заключенных британских концлагерей*, моя одежда истлела, а обрывки мыслей износились и унеслись ветром, как сгоревшая черная бумага.

Не исключено, правда, что прошло всего минут пять-семь. Время, проведенное в боли, очень трудно измерить обычными способами.

А потом я поднял голову, посмотрел в пустоту остановившимся взглядом и сказал:

— Второе желание.

Лифт и вправду пришел — значит, не соврал одноглазый, и где-то еще работали генераторы, пускай даже и запасные. В этом комплексе их до черта — основные, вспомогательные, резервные, аварийные… вот кто-то из них сейчас и вырабатывал такой нужный мне ток, а старая лебедка, покряхтывая и скрипя, тянула кабину вверх, и медленно опускался мимо кабины сложенный из бетонных блоков противовес. Все работало, хотя и нехотя, через силу, несмотря даже на то, что в кабине, вместо максимальных шести человек, было сейчас всего двое.