Александр Руджа – Хеллсинг: Моя земля (страница 39)

Алукард смотрит с искорками интереса в красных глазах.

— Полицейская, ты меня слушаешь?

Отбрасываю ненужные, бесполезные воспоминания, от которых на секунду становится невыносимо больно где-то глубоко в сердце. Нас было мало, и мы были наивны. Больше такого не повторится.

— Так точно, слушаю внимательно.

Красный огонь не гаснет.

— Итак, ты видишь и слышишь все, что происходит вокруг меня, и передаешь это Интегре. Руди заявил, что ему нужна моя кровь, для чего он намерен выцедить ее из меня — всю, полностью. Я не планирую предоставлять ему такую возможность — но действовать буду по обстоятельствам. Ваша задача — обеспечить мне эти самые благоприятные обстоятельства. Руди думает, что он уже победил. Следует доказать ошибочность его убеждений.

— Да кто он вообще такой, этот Руди? — не выдерживаю я. Не то, чтобы это было сейчас как-то особенно важно, но хоть от одной загадки хочется избавиться.

Алукард снова растягивает губы в невеселой ухмылке.

— Я думал, это достаточно очевидно, полицейская. Его полное имя и звание — обегруппенфюрер СС и обергруппенфюрер СА, рейхсляйтер Рудольф Гесс.

***

За те несколько часов, что мы с Алукардом тренировались налаживать мысленную связь без непосредственного вызова собеседника, я попыталась выжать все, что могла, из не слишком настроенного на посторонние разговоры вампира. По его версии, почти ничего из того, что говорилось о Рудольфе Гессе в официальной истории, не соответствовало действительности.

Да, один из ближайших сподвижников Гитлера. Член НСДАП с момента основания, официальный заместитель фюрера. Умен, отважен, решителен, беспощаден к врагам Рейха. А вот начиная примерно с 1941 года история начинала отличаться. Скажем, знаменитый полет Гесса в Великобританию был совершен, конечно, по поручению и с ведома Гитлера. Встреча с лордом Гамильтоном была санкционирована на обеих верхах и должна была быть использована для подковерных переговоров о сепаратном мире.

Но все сложилось не так, как планировалось. На территории Великобритании Гесс попал в плен, это стало известно общественности, и ценность «человека номер два» в Германии как переговорщика упала до нуля.

Зато возросла его ценность как заложника. В результате план «Морской Лев» был свернут, а Германия не предпринимала практически никаких шагов против островной Британии до самого конца войны.

На Нюрнбергском процессе, в своем нацистком прошлом Гесс не раскаялся, заявив: «Я ни о чем не жалею». Несмотря на протесты советской стороны, требовавшей смертной казни, был приговорен к пожизненному заключению в крепости Шпандау.

А потом на сцену вышла организация «Хеллсинг». Точнее, она проползла под сценой, вышла непосредственно на руководство тюрьмы и начала какие-то переговоры непосредственно с Гессом.

— На совершенно никому не известную тему, да, — поверила я. Я вообще ужасно наивный человек, многие знают.

— Меня там не было, — спокойно парировал Алукард. — До рождения Интегры оставалось еще пара десятков лет, а ее предки не слишком мне доверяли. Ума, кстати, не приложу — почему. Так что большую часть двадцатого века я провел как в полусне.

Ясно было только то, что Гессу предложили некую сделку. Какой-то эксперимент, от которого он поначалу в жесткой форме отказался, но в конце шестидесятых, после резкого ухудшения здоровья, как видно, изменил свою позицию.

Эксперимент заключался в попытке радикального продления жизни человека путем введения ему модифицированного штамма вируса «лилит». Считалось, что он не приведет к превращению в упыря, а ограничится поддержанием организма в соответствующем тонусе. При удаче, это, разумеется, стало бы настоящей революцией — реальное, а не выдуманное бессмертие. Конечно, не для всех и по соответствующей цене и заслугам, но тем не менее.

Поначалу все шло гладко. После нескольких не вполне удачных попыток адаптации вируса к человеку (Алукард использовал оборот «немалые страдания»), дело, вроде бы, пошло на лад. Подопытный очевидно перестал старится, обследования и анализы показывали у девяностолетнего мужчины тонус и мышечные показатели сорокалетнего спортсмена. Уединенность места и отсутствие посетителей в Шпандау способствовали чистоте эксперимента.

А потом, в восьмидесятых, как-то пошли разговоры о том, что пора, наверное, помиловать всех оставшихся в живых нацистских преступников. Это никак не устраивало «Хеллсинг», поскольку публичная демонстрация помолодевшего Гесса произвела бы нежелательный эффект. Поэтому «узник Шпандау» быстренько совершил «самоубийство», на чем дело и заглохло. А над переправленным в Британию Гессом продолжили ставить эксперименты.

А потом он бежал. Стопятилетний старик, пусть и выглядящий куда младше, элементарно обманул охрану и скрылся, прихватив несколько особенно удачных штаммов «лилит». А через несколько лет начались те самые странные вспышки эпидемии, с которыми столкнулась уже наша группа.

— Очень, очень дальновидный поступок, — оценила я рассказ Алукарда. — Действия организации не вызывают ничего, кроме уважения.

— Сарказм — это прекрасно, — согласился он. — Но контрпродуктивно. Мы живем в реальности, где это уже произошло. Можно критиковать или не одобрять действия руководства, но это не будет иметь ни малейшего отношения к нынешней ситуации, где Руди уже руководит террористической организацией, угрожающей уничтожить Британию. Хотя, конечно, в том, что Интегре придется расхлебывать кашу, заваренную аж ее почтенным дедом, можно усмотреть определенный божий промысел.

— Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина, — понимающе сообщила я. — С детьми часто так. Плавали, знаем.

Алукард открыл рот. Потом закрыл. Откашлялся.

— Мы, похоже, заболтались. А время, между тем, не ждет. Мне пора.

Нам пора.

***

Странное это ощущение — находиться у кого-то в голове. Чувствуешь себя надутым гелием шариком, упруго бьющимся о стенки чужой черепной коробки, и только ахающим что-то неразборчивое своим писклявым голосом. Голова мутная — тело говорит мозгу, что спокойно лежит на минус каком-то этаже организации «Хеллсинг», на удобной кушетке в затемненном кабинете Интегры, но сознание-то не согласно! С его точки зрения, тело это с немалой скоростью перемещается сейчас по юго-восточному Лондону в направлении доков, и ищет сухогруз «The Еagle» с неизвестным портом приписки.

Город будто замер, затаился в предчувствии очередной вспышки бешенства. Движения на дорогах почти нет, в основном грузовые автомобили — это те работяги, кого хозяева смогли выгнать в рейсы, несмотря ни на что. В воздухе горькой отравой разлита неопределенность с металлическим привкусом страха. Небоскребы далекого Сити утопают в грязном тумане, и тоже выглядят заброшенными, выжидающими.

Лондон боится.

Сдержанные выступления пресс-служб правительства и министерства обороны никому не добавили оптимизма. Гладкие, лощеные мужчины в отличных костюмах говорили правильные, успокаивающие фразы, призывая не волноваться и не паниковать, заверяя, что компетентные органы ведут расследование деятельности террористической организации «Миллениум» и уже добились серьезных успехов в пресечении дальнейших нападений. Опасности для местных жителей, по их мнению, не было практически никакой.

Это, собственно, и пугало больше всего.

Когда высшие государственные чиновники говорят, что волноваться не надо — это значит, что правительство понятия не имеет, как справиться с угрозой. А из этого следует, что угроза серьезна, настолько серьезна, что лучше оставить пока при себе все сомнения и вопросы, взять на работе отгул, забиться в свою квартиру-гнездышко и не отвечать на звонки. Техника экстремального выживания была пока что для лондонцев в новинку, но горожане быстро учились.

Терминал Дартфорд — это уже за административными границами города, территория Большого Лондона. Здесь нет бесконечных блоков домов, по сторонам тянутся лишь грязно-серые луга с жухлой прошлогодней травой, а виднеющаяся в отдалении Темза из темно-серой, мрачной и строгой становится зеленовато-желтой, медленной и похожей на переваренный суп. Вдоль реки длинными макаронинами растыканы дебаркадеры, у которых швартуются грузовые суда. Где-то тут находится и наш искомый «Орел».

Ага! Алукард, глазами которого я наблюдаю за происходящим, легко минует дорожный блок, закрывающий проезд и проход на территорию. Дальше дорога ведет к старому форту, красивому и похожему то ли на снежинку, то ли на лист диковинного растения, но нам в форт не нужно, нам как раз сюда, к терминалу Тилбери.

Сухогруз с гордым именем «The Eagle» неказист, обшарпан, выкрашен веселенькой темно-зеленой краской, и, судя по высокой осадке, почти полностью разгружен. Впрочем, на палубе еще оставалось изрядное количество контейнеров, то ли пустых, то ли просто очень легких. Контейнеры эти образовывали настоящий лабиринт, в котором одинаково удобно было и заблудиться, и оторваться от внезапной погони. Руди, подлец, разумное место выбрал для встречи, в такой неразберихе даже вампир будет какое-то время дезориентирован.

Хотя это же Алукард — кто знает Алукарда?

Мы на борту, и пока ничто не указывает на враждебное присутствие, кругом тихо и пустынно, ну, не считая нескольких сотен цветных транспортных контейнеров, конечно. О, а вот и сюрприз — на палубе чьей-то заботливой рукой нарисована вполне понятная стрелка, указывающая вглубь контейнерного лабиринта. По всей видимости, здесь прошли заботливые люди, заинтересованные в нашей с Руди встрече. А может, и не люди это были.