Александр Рудазов – Три мудреца в одном тазу (страница 6)

– Ну и ладно, – пожал плечами Петр Иванович. – Раз.

– Пас.

– Два.

– Здесь два.

– Три.

– Здесь три.

– Четыре.

– Пас.

Сергей открыл прикуп и скривился – пришли десятка бубен и семерка червей. А ведь он подумывал о мизере, но не рискнул – очень уж опасно играть мизер с длинной мастью без семерки. И вот она – нужная семерка! Мизер был бы чистейший, абсолютно не ловящийся! Но черта с два, придется играть жалкие шесть червей – на семь взяток его карт уже не хватало.

– Ну что там у тебя, Серега? – ткнул вилкой в пельмень Колобков, другой рукой почесывая пузо. – Матильда Афанасьевна, принесите нам еще пивка, будьте так ласковы!

– Была б моя воля, я б вас, Петр Иваныч, мочой коровьей поила, а не пивом этим поганым! – донесся до него ответ любимой тещи.

– Вот су… суровая женщина! – крякнул Петр Иванович. – Светка!.. Олька!.. Вадик!.. Гешка!.. Кто-нибудь!.. У меня на этом корыте еще остались дети, или все утопли?!

– Петер, давай я принести, – предложил добрый Грюнлау.

– Или я, – привстал Сергей.

– Сидеть! – сурово насупил брови Колобков. – Найдем, кого послать!

Он посмотрел на жену, но тут же отвернулся. Петровичу он не доверял – по дороге выпьет половину. Старикану можно было вверить на хранение чемодан денег или любимую секретаршу Людочку – вернет в целости и сохранности. Но даже одну-единственную бутылочку дешевенького пива… проще уж за борт вылить. Оставались Гена с Валерой, но Колобков считал, что гонять телохранителей за пивом – это как-то несолидно.

– Папа, папа! – выбежала из каюты зареванная Оля. – Па-а-а-апапопапопааааа!!!

– Это что за звук сейчас был? – удивился Колобков. – Оленька, доченька, ты сказала «папа» или «попа»?

Оля на миг задумалась. Одиннадцать лет – не настолько большой возраст, чтобы решать такие сложные философские проблемы.

– Папа, – наконец сделала выбор она.

– Ну слава богу… А чего голосишь-то? Ну давай, скажи папе, папа сегодня добрый.

– Потому что пива набуляхался, – проворчала Матильда Афанасьевна.

– Хотя бы поэтому, – не стал спорить Петр Иванович.

– Папа! – возмущенно напомнила о себе дочка. И грохнула на стол здоровенную клетку. – Рика-а-а-а-ардо уу-у-уме-е-е-р!!!

Папа чуть не подавился пельменем, Гюнтер деликатно отхлебнул еще пива, оставив под носом шикарные пенные усищи, и наклонился к клетке, Сергей прекратил тасовать колоду. Рикардо действительно лежал в очень неестественной позе.

Рикардо – это хомячок. Снежно-белый сирийский хомячок, живший у Оли уже почти два года. Очень крупный, толстый и страшно кусачий. Оля всегда кормила его сама – к ее руке он привык, позволял брать себя на руки и даже иногда соизволял лизнуть в палец. А вот если его пытался погладить кто-нибудь другой, тут же вгрызался с яростью бешеной пантеры.

Отважный хомячок не боялся никого и ничего. Когда однажды в гости к Колобковым пришла двоюродная сестра отца со своей кошкой, тот так злобно тявкал на нее из-за прутьев, что бедная киса забилась под диван и сидела там до самого ухода. Она не привыкла к огромным белым мышам, лающим, как собака.

Но теперь Рикардо лежал неподвижно, уткнувшись хвостом в мисочку с водой, а носом – в тарелку с сухим кормом. Оля ревела навзрыд. Мама гладила ее по голове, неуверенно приговаривая что-то неразборчивое – Зинаида Михайловна совершенно не умела обращаться с плачущими детьми. К ее чести надо сказать, что их дети плакали чрезвычайно редко – все четверо унаследовали от отца жизнерадостность и боевитость.

– Хуймяк… – задумчиво почесал лысину Колобков.

Он всегда произносил это слово именно так. А когда ему пеняли, что звучит уже как-то немножко не того, всегда с возмущением парировал: «Может, тогда и «застрахуй» не говорить, а?!»

– Ну ладно, ладно, утри глаза – помер и помер, что ж тут сделаешь? – попыталась утешить дочь Зинаида.

От этих слов Оля заревела еще громче.

– Купим мы тебе другую крысу, не расстраивайся! – сделала вторую попытку мама.

– Это хомя-я-я-як!!! – возмущенно зарыдала дочь.

– А я тебе предлагала собаку завести – они долго живут. Давай возьмем у тети Любы щеночка? У них как раз скоро Полкан кутят принесет.

Пуделиху тети Любы действительно звали Полканом – когда покупали, то не смогли разглядеть половые признаки под кудрявой шерстью, и в конце концов какой-то знаток сказал, что это мальчик. Через два года, когда «мальчик» принес щенков, ошибку поняли, но переименовывать не стали – слишком уж привыкли к имени. Да Полкан и сама привыкла – всегда откликалась, когда ее так называли.

Третья попытка тоже завершилась неудачно – Оля не слишком-то любила собак.

Отец семейства задумчиво почесал переносицу и сунул руку в клетку – вытащить усопшего. В следующую секунду раздалось сразу четыре оглушительных крика.

– Папа, папа, он живой, живой!!!

– А-а-а, [цензура], мой палец!!!

– Петя, не смей материться при детях!!!

Четвертым орал хомячок Рикардо. Громче всех. Он возмущался до глубины души – подумаешь, не дошел до спаленки, уснул прямо рядом с кормушкой! Обязательно надо тыкать в бок всякой гадостью!

Но про него все тут же забыли. Счастливая Оля схватила клетку и убежала в каюту – да побыстрее, пока обозлившийся папа не выкинул грызуна за борт. А остальные устроили консилиум вокруг приплясывающего и вопящего от боли Колобкова – озверевший Рикардо прокусил ему палец насквозь.

– Прямо сквозь кость!.. прямо сквозь кость!.. – орал Петр Иванович, брызгая на всех кровью. – Чертов хуймяк!!!

– Надо говорить «хомяк», папа! – вякнула Оля, еще не добежавшая до каюты. И едва успела увернуться – любящий папочка швырнул в нее тапок.

– Петя, убери руку, дай я посмотрю, Петя, убери руку, дай я посмотрю… ну Петя! – приговаривала жена, хлопоча вокруг мужа.

– Это вас бог наказал! – довольно хрюкнула Зинаида Афанасьевна. – Господь шельму метит!

– Надо прижечь ранка, этот крыс может быть ядовитый! – вмешался Грюнлау.

– Да не, надо просто водочкой сполоснуть, – сипло посоветовал Петрович. – Иваныч, давай я принесу, а? Где у тебя ключи от бара?

– Папа, ты чего скачешь? Сам же говорил – на палубе не скакать!

Это явились на шум близнецы. Вадик и Гешка – оба одинаково пухлые, широкоплечие, коренастые. Они крайне обрадовались развлечению и начали пихать отца в спину и живот, только усилив болезненные вопли.

– У? О? – задумчиво посмотрел на столпотворение Гена.

– Уяк, – согласно кивнул Валера.

Эти двое так давно работали в паре, что научились разговаривать одними междометиями. И отлично друг друга понимали.

– Эй, на баке! – крикнул из ходовой рубки Василий Васильевич. – Ветер уже в четыре балла, а тут еще вы штормите! Возьмите фордун, да выдерните его!

– Кого взять? – не понял Сергей.

– Веревку, мазут, веревку! Вон, от мачты к борту тянется! Отвяжите ее к чертям – зря болтается только! И выдергивайте!

– А кого выдергивать-то?

– Зуб! У Иваныча ведь зуб болит? – усомнился Фабьев.

– Нет, шкипер, палец! – крикнул Грюнлау. – Палец выдергивать?

– Выдергивай, выдергивай! – обрадовалась теща. – Чтоб не совал, куда не просят!

Сергей обратил внимание, что шеф уже не вопит. Оказалось, что пока они проводили «консилиум», явилась Света с аптечкой, смазала отцу прокушенное место йодом и туго перебинтовала.

– Вот, одна у меня дочка! – умилился Колобков, глядя на белую блямбу вместо пальца. – Помру, все наследство ей оставлю!

– Что?! А нам?! – возмущенно завопили дети мужского пола.

– А вам – дулю с маком! – прикрикнул на близнецов Петр Иванович. – Я вас еще за табеля не отлупил!