Александр Рудазов – Тьма у ворот (страница 68)

Восемнадцать из двадцати — это отличный результат. Танзен до сих пор не понимал, за что столько получил, но не имел ничего против.

Но если толкователь Оракула нечист на руку…

Конечно, только одно испытание — это еще ничего не значит. Максимальный балл при поступлении — тысяча. Четыре долгих экзамена, за каждый из которых можно получить до сотни, и аж тридцать практических испытаний. Многие даже великие волшебники получали у Оракула нули — и ничего, карьеру это им не испортило.

И тем не менее двадцать баллов могут решить очень многое. Ведь нужно набрать не менее семисот, чтобы поступить на платной основе, и не менее восьмисот — чтобы стать стипендиатом и учиться бесплатно. В стенах Клеверного Ансамбля нет места бездарности и посредственности.

Правда, ее здесь все равно почему-то полным-полно.

Глава 26

Массено мерно покачивался на верблюде. Тот уже вторые сутки вез монаха по однообразным желтым дюнам.

Его путь лежал в Херемию, на родину волшебника Токхабаяжа, что стал потом зваться Антикатисто. Увы, Массено не мог портироваться прямо туда — в Херемии нет портала. Это бедная малонаселенная страна, большая часть которой — бесплодная пустыня. Ближайший портал — в Каргабе, зловещем крае чернокнижников.

Впрочем, ни одного чернокнижника Массено там не встретил. Страна как страна. Песок, глинобитные дома, наездники на верблюдах, черноглазые женщины в вуалях. Закрывающие нижнюю половину лица вуали здесь носили почти все — что женщины, что мужчины. Открытый подбородок Массено сразу выдавал в нем иноземца.

В Каргабе Массено не задержался. Пристал к первому же каравану, идущему на восток. Караван-баши очень обрадовался солнцегляду — здешние пески небезопасны. От разбойников и диких зверей купцов стерегла вооруженная охрана, но ходжарские ночи темны и ужасны, там бродят злые духи и голодная нежить. И если встретишь в пустыне ламию или визгуна — порадуешься, имея рядом Озаряющего Мрак.

Караванщики монаха не тревожили. Были с ним вежливы, делили пищу, но в разговоры не вступали, за благословением не подходили. В этих краях живут в основном херемиане, а у них свои обычаи, свои молитвы и даже своя Ктава. Та, впрочем, мало отличается от обычной — просто что-то опущено, что-то дописано, а что-то изменено.

На самом деле многие добрые севигисты поклоняются только какому-то одному богу. Воздавать хвалу всей севиге осилит не каждый. Моряки молятся в основном Марексу, пахари — Гильфаллерии, трудники — Грандиде, книжники — Елегиасту, а воины — Энзирису. Но это просто потому, что у каждого бога своя стезя. Монахи и иные церковники тоже обычно служат лишь одному из Двадцати Шести.

Но есть и целые народы, что ставят одно из божеств над прочими, а то и утверждают, будто лишь их избранник — единственный истинный бог. Солнцепоклонникам нужна исключительно Солара, митрайяристам милее всех Якулянг, а Просветленные ищут спасения у Медеора.

Херемиане же поклоняются Херему, богу времени. Они не отрицают остальную севигу, но кощунственно ее принижают. Согласно херемианской Ктаве, нет никого превыше Властелина Былого и Грядущего.

Безусловно, это ересь, но ересь популярная.

За время путешествия Массено лишь раз пришлось прибегнуть к дару Светлой Госпожи. Причем не темной ночью, а светлым днем, когда на караван набрел неуклюжий песчаный элементаль.

Обычные элементали не враждебны людям, да и взгляд солнечного монаха им не страшен, но этот родился из-за грязного волшебства. После черных, а порой даже и белых чар остается нечистая субстанция, колдовские «помои». И если их не вычищать, они так и пребывают в природе — портятся, гниют… и ищут, к чему бы примениться. Что переменить скверным образом.

Накопившись в почве, воде или чем угодно ином, грязное волшебство может подняться элементалем. Злым, буйным элементалем. Они так же отличаются от нормальных элементалей, как ходячий мертвец — от живого человека.

Но после встречи с Массено оживший бархан снова стал просто барханом. Льющийся из пустых глазниц свет сжег управляющую им грязную магию.

Караванщики долго цокали языками и стали обращаться с Массено еще почтительнее. Предлагали ему медовые лепешки, густой айран, сладкий шек-шек. Нехорошо отказываться от чистосердечного угощения, потому Массено вкусил толику от каждого яства — ровно столько, сколько мог отщипнуть двумя пальцами. Мысленно он просил прощения у Солнца, что предается греховному чревоугодию.

С караваном Массено проехал всю Каргабу, пересек с запада на восток Кебабидан и оказался в Херемии. Самой херемианской из всех херемианских стран, в незапамятные времена породившей трех пророков, изрекших, что не Космодан стоит в центре мироздания, но Херем.

Не пространство, но время.

К сожалению, кроме преданности своему богу у Херемии ничего нет. Большая ее часть лежит в бесплодной пустыне, города медленно тонут в песках, а жители носят рубище, умея только славить Хранителя Времени.

Город Мухзаза, в котором тысячу лет назад родился волшебник Токхабаяж, не лежал на пути каравана. Но караван-баши был слишком благодарен солнцегляду, чтобы заставить его идти пешком по пустыне, и в то же время не настолько благодарен, чтобы подарить верблюда. Так что он с общего согласия решил сделать небольшой крюк и проводить «космоданина» до цели.

Так Массено и добрался до города… теперь уже скорее деревни Мухзаза. Когда-то один из крупнейших городов Херемии, за тысячу лет он совершенно пришел в упадок. Руины крепостных стен, каналы с водой и огромные обветшалые дворцы все еще кричали о былом величии, но голоса их были совсем слабы. Подняв точку зрения на огромную высоту, Массено увидал печальную картину запустения, древний умирающий город.

Однако жителей здесь пока хватало. Центр Мухзазы походил на высохший труп, но на окраинах жизнь кипела. Массено почти сразу оказался на шумном ходжарском базаре, и его принялись окликать, дергать за полы рясы, клянчить подаяние и предлагать самые удивительные сделки.

Сказать, будто ходжарские купцы настойчивы, — все равно что сказать, будто океан мокрый. Видя возможного покупателя, ходжарец загорается и уже не потухает. А поскольку покупателей на базаре много, торговцы аж тряслись от возбуждения.

— Э, космоданин, не проходи мимо, возьми финики! — хватали Массено за руки. — Дыня, сладкая, как уста любимой! Алыча!.. кончилась алыча!.. возьми персики, космоданин! Такая вкусная была алыча!.. подожди, у моего брата есть еще алыча!.. подожди!.. эй, куда пошел?!

Массено наперебой предлагали хотя бы попробовать, вкусить от всех этих даров Люгербеца. Наперебой совали кусочки фруктов, срезанные с огромных туш мясные ломтики, чашечки вина, меда и молока. Однако то были ловушки — отведав хоть крошку, ты попадался в тенета, и купец-паук уже не выпускал, не позволял уйти. Он зудел и зудел над ухом, а если ты все же ничего не покупал — озлобленно кричал вслед и призывал гнев богов на твою голову.

— Возьми, космоданин, возьми сало! — совали Массено искрящийся белый куб. — Нежное, как вздох! Дядя Джахох сам готовил, по древнему рецепту! Только дядя Джахох рецепт знает! Возьми, с любовью сделано… Э, космоданин, куда пошел?! Почему сало не взял, обидеть дядю хочешь?! Сгори живьем, проклятый!

У Массено что-то дернулось глубоко внутри. Смиренный аскет, он все же не был мраморной статуей. Не был глух и бесчувствен. Неприкрытое и незаслуженное оскорбление заставило его сгорбиться и на мгновение вызвало злое желание — повернуться, снять повязку, полыхнуть Солнечным Зрением в предельную силу. Дар Светлой Госпожи разит только нечисть и порождений ночи, но если вложить в него гнев и ненависть — сожжет в пепел все.

Однако это желание пришло лишь на мгновение, и Массено тут же преисполнился стыда. Не окончательно он еще изжил в себе это. Не окончательно еще отрешился от земных страстей и темных эмоций. Купец ведь даже не хотел на самом деле его обидеть — здесь все проклинают друг друга почем зря, это просто пустая болтовня.

Шагая по базару, монах ничего не покупал — только расспрашивал. Расспрашивал местных, не слышал ли кто имени «Радож Токхабаяж», не знает ли, где был его дом.

Конечно, никто ничего не знал, никто ничего не слышал. Прошло шесть веков. Будь здесь селение гномов или эльфов — Массено сыскал бы свидетелей, но люди… люди живут гораздо меньше.

С тех времен и зданий-то сохранилось немного.

Ища хоть какой подсказки, монах попробовал даже гадать по Ктаве, но получил всего лишь:

«Речь служит общению между индивидами, и коли кто владеет осмысленной речью, то осмыслен сам».

Помочь такое, конечно, ничем не могло. Разве только это намек на то, что следует и дальше расспрашивать жителей… но он и так это делал.

Так, впустую, монах проходил весь день. Когда на западе заалел закат, а силы совсем стали оставлять его, он позволил своему телу передохнуть. Уселся на песок, прислонившись спиной к глиняной стене, поднял повыше воротник и спрятал кисти в рукавах. Ходжария — жаркий континент, но ночью пустыня остывает и становится прохладно.

Он уже стал засыпать, когда его тронули за плечо. Под точкой зрения солнцегляда стоял очень тучный, очень крупный, очень бородатый мужчина с унизанными перстнями пальцами.

— Слава Херему, ты еще здесь! — радостно воскликнул он, когда Массено шевельнулся. — Пойдем скорее, мне нужна помощь!