Александр Рубцов – Проклятая (страница 5)
- Сергей, - прохрипела она.
Сергей нахмурился. Мать была не в себе. Ее подбородок заметно дрожал. Глаза бегали из угла в угол. Раньше, когда она еще умела плакать, это был верный признак приступивших к глазам слез. Интересно, сколько она уже тут валяется?
- Все в порядке, мам. Я тут.
- Сергей, - снова донесся хрип. - Сергей.
Он дал ей глоток воды. Старушка закрыла глаза и через мгновение уже спала. Он погладил седую голову и убрал волосы с морщинистого лба цвета сырого теста. Странно, но он никогда не видел в матери старуху. До самого паралича, она была довольно бойкой голосистой женщиной с серьезным волевым лицом и цепкими костлявыми руками, разукрашенными пигментными пятнами, похожими на крупные веснушки. Изменения происходили, но он не видел их. В памяти остались яркие воспоминания о том, как отец (тогда он еще жил с ними) хлопает мать по мягкому месту, а она улыбается. Аня в такие моменты недовольно закатывала глаза, но ей всегда все не нравилось. Потом мать стала серьезнее (это уже без отца). Жители деревни перестали с ней разговаривать. Иногда приезжали люди из большого города. Мать выгоняла Сергея, считавшего своим долгом не бросать ее, чтобы не случилось, и подолгу вела беседы с этими людьми. Потом приезды прекратились и мать, поседевшая к тому времени, вздохнула с облегчением. Она все еще оставалась для сына все той же хохотушкой, которая смеется, когда отец хлопает ее по заду в присутствии детей. Потом главной книгой в доме стала Библия и мать стала и вовсе серьезной. Между ровными черными бровями углубились морщины, а виски стали белыми. Но не для ее сыночка. Как любое другое дитя, он не видел перемен в любимом родителе. В школе одноклассники называли ее старушкой и Сергей удивлялся этому. Первого сына, который умер еще до рождения Сергея, она родила довольно поздно. Да, она родила Аню очень поздно, ей было за сорок. Сергей появился еще позже. Но ведь она мама! Какая же она старушка? Когда Аня ушла из дома, мать скрючилась и поседела полностью. А потом тяжелая болезнь окончательно сломила ее. И только лишь теперь Сергей понимал, что перед ним лежит дряхлое тельце, которое отказывается удерживать в себе то, что называют жизнью. И это казалось ему самым страшным. Он не был великовозрастным дитем, которое до сих пор воспринимает жизнь, как что-то само собою разумеющееся. Нет. Но подобно ребенку, не представлял себе смерть матери. Точнее представлял, но не воспринимал, как что-то реальное. А сейчас, глядя на существо, лежащее перед ним на кровати, вдруг понял, что жить ей осталось совсем недолго. Испуганный взгляд матери до его появления и внезапная бодрость при виде сына. Это взгляд заставил сердце Сергея биться сильнее. Неприятное ощущение передалось в низ живота.
Он открыл окно настежь. Прохладный ветерок мгновенно заполнил комнату свежим воздухом. Поднялся наверх, взял книгу, но не успел прочитать и десяти строк, как буквы начали растворяться в сюрреалистических образах, предшествующих сну. Через минуту он отключился...
...И проснулся в обед от настойчивого стука в дверь. Он протер глаза и подскочил, восстановив события прошлой ночи в памяти.
В дверях стоял ветеринар. Выглядел он бодрее, чем давеча и уж точно посвежее Сергея.
- На бешенство это не похоже, - сказал он, когда они вышли на улицу. - Сейчас-то они спокойные.
- Лес?
- Пожалуй. Поставь ловушки, законопать все отверстия, где может пролезть крупная животина. На крыс я не грешу, коровы бы их не испугались. Да и свиньи тоже. Я потороплюсь с анализами, раз уж такое дело. Мясо все равно не ешь.
- Да, что же я, по-твоему, дурак совсем?
- Дурак, не дурак. Голод - не тетка. Оно у тебя в два счета протухнет.
- Не буду я его есть.
- Ладно, Серег, мне пора. Все в порядке будет. Поймаешь ты своего зверя. Даст Бог и ночь спокойная будет.
...Бог не дал. Следующая ночь была еще хуже, чем предыдущая. Куры, на этот раз, сидевшие в клетках, потеряли добрую половину перьев из-за того, что непрерывно кидались на решетку. Несколько птиц сдохло. Корова снова орала дурниной, пока не охрипла, а свинья, пытаясь пробить укрепленный загон, повредила себе глаз, который к утру разбух, а потом и вовсе вытек.
Утро следующего дня встретил у забора с ружьем в руках. Воздух с рассветом стал прохладным. Ни волка, ни лисы так и не появилось. Более того, домашние животные были единственными живыми существами, издававшими хоть какие-то звуки. Проверил ловушки в сарае и возле: тоже пусто.
Тело свиньи все еще лежало разделанное, ожидая результатов экспертизы. Сергей вырыл яму для нее в пятидесяти метрах от дома на случай, если придется избавиться от туши. Земля была твердой и лопата с трудом входила полностью. На все ушло около трех часов. Совершенно разбитый, он поплелся к дому.
4
- Ты знаешь, после всей этой истории со скотом, его можно было понять, - протянул Рыбин.
Они сидели на теплом бордюре у школы. Аня затянулась в последний раз и вдавила окурок в трещину в асфальте. Она недоуменно глянула в сторону участкового, жующего травинку.
- Я про то, - спохватился он. - что у любого нормального человека крыша бы поехала. Тут все живут тем, что имеют во дворе. А на него столько всего навалилось в последнее время.
- Вы общались?
- Редко. В основном по нужде. Серега, он ведь мастер на все руки. Чертов гений, - он невпопад усмехнулся.
- И что, никто не видел, что с ним что-то происходит?
- А тут со всеми что-то происходит. Каждый имеет право вспылить или погрузиться в депрессию. Что я должен был доктора ему вызывать? Ну случилось так. Что я мог изменить?
- Он звонил мне, - сказала Аня.
- Что?
- Звонил. Голос такой грустный был. Сейчас подумала: наверное, прощался.
На глаза навернулись слезы, давившие последние полчаса на переносицу. Аня посмотрела на Рыбина, глупо улыбнулась и вытащила очередную сигарету. Участковый дал ей прикурить. В голове вновь звучал голос брата. Почему она не перезвонила ему тогда? Ведь было понятно, что с ним что-то происходит. Она тоже хороша. Он звонил накануне злосчастной ночи. Она только вернулась с работы и чувствовала себя совершенно разбитой. Да и Олег нервно "цыкал", когда она пыталась с ним заговорить. На экране двое тяжеловесов мутузили друг друга, что было мочи.
"Привет. Как дела?" - голос уставший, грустный.
"Привет. А кто это? Серега! Ты что ли? Как ты? Как мать?"
А потом он передумал разговаривать. Сказал что-то несвязанное, затем добавил:
"Просто решил узнать, как ты. Давай, счастливо. Я... Я люблю тебя", - и положил трубку.
Стало не по себе от странного звонка. Аня нахмурила тонкие брови и какое-то время смотрела на аппарат, непонятно чего ожидая. Что это за телячьи нежности? Сергей ни разу не сказал, что соскучился за все время их разлуки. А тут "Я люблю тебя", да еще и тоном, будто умирать собрался. Она сняла трубку, но, набрав первые три цифры, передумала. В тот вечер о брате она больше не вспоминала.
- Он сейчас где? - стерев со щеки слезу, спросила она.
- К вечеру, скорее всего в СИЗО увезут. Обвинение уже предъявлено. Чего его держать в обезьяннике?
- Мне надо с ним встретиться.
- Тяжело будет.
- Попробуешь?
- Сегодня вряд ли уже получится.
- А завтра в город ехать придется.
- Я поговорю с одним человечком. Ничего не обещаю.
- Спасибо тебе.
- Не за что.
- Как это "не за что"? Тебе какой резон со мной носиться. Тебя дома семья ждет. Женился? - она указала на кольцо на безымянном пальце Рыбина.
- Все-то ты замечаешь.
- А ты скрываешься что ли? - она выдавила улыбку. - Кто счастливица? Я ее знаю?
- Вряд ли. Я с ней уже после тебя познакомился. Она из Кедровки.
- Поедем? - переменила она тему.
- Поехали, - он помог Ане встать и пошел к машине. - Дорогу не забыла еще?
- Сюда ведь доехала.
Чем ближе она подбиралась к дому, тем сильнее ее пробирал озноб и обвалакивал необъяснимый страх. Внизу живота стало тепло и даже скрутило. Она свернула на знакомую неприметную дорогу и выехала из деревни. Горизонт окрасил кроны деревьев вдали в голубой цвет. Аня увидела себя, мчавшуюся на велосипеде в любую погоду в сторону поселка. За нею плелся Сергей - обычно именно плелся, поскольку никогда не горел таким же желанием, как и Аня покинуть ненавистный дом.
Поселок Ожерельевка, в коем посчастливилось родиться Ане и ее брату и провести самые беззаботные годы жизни, появился на заре великих перемен, за несколько десятков лет до смерти Империи. Поселок строился недалеко от складов с солью, добываемой в озере неподалеку и был скорее форпостом, чем поселением. Изначально Ожерельевка (в то время село называлось Надаровкой) имела форму квадрата пятьдесят на пятьдесят и была обнесена высоким забором, имела по углам бастионы, а внутри - казармы, баню и несколько конюшен. Со временем форпост потерял свое военно-стратегиское значение и превратился в поселок. Через десяток лет отставным драгунам и солдатам разрешилось селиться на свободных местах. Года до революции можно было сосчитать пальцами одной руки, а в мире кипела Великая война. В Ожерельевку приехал богатый барин со своей семьей. Барин этот отстроил себе знатные хоромы, подальше от селения, дабы не подстрелить кого во время охоты, да и вообще для уединения - барин, как и всякий значимый человек смутного времени, любил заняться графоманством и желал уединения. Уединиться на долгое время не удалось. Красная Революция для кого-то была спасением, а для кого-то гибелью. Барин относился ко второй категории: его, вместе с семьей расстреляли на небольшой площадке в назидание остальным. Дом его - двухэтажный загородный особняк, занял бравый командир со своей суженной. Их маленькая дочь Рита Молчанова, через два десятка лет вышла замуж за мужика с фамилией Романов. С тех пор в документах не менялось имя владельцев. Наверное, кому-то может показаться, что жить в доме, который стоит в нескольких километрах от населенного пункта - очень романтично и респектабельно. Алевтина Кочанова так не считала. Прожив со своим мужем несколько лет, она твердо решила перебраться в Ожерельевку или же любой другой город или поселок, только можно было бы пройтись в магазин пешком, только бы иметь соседей, хотя бы и склочников, как полагается нормальным людям. Но в виду обстоятельств ей пришлось остаться в ненавистном доме с двумя детьми одной. Ненависть эта вскоре передалась и Ане, которая мечтала об одном: поскорее вырасти и покинуть этот скучный, бесперспективный мир.