Александр Романов – На земле непокоренной (страница 9)
В деревне Бобовая Лука я переправился через реку и углубился в лес. Ночлег решил устроить в чаще. Обилие сухого валежника давало возможность без особого труда заготовить топлива на целую ночь. Сухим мхом разжигаю веселый огонек костра. Ночь спустилась густая, какой и положено быть в дремучем лесу осенней порой. Мой небольшой костер приятно согревал уставшее тело. Языки оранжевого пламени плясали под ветвями, временами выхватывая из темноты большое пространство. Над костром угрюмо нависли столетние деревья. Порой что-то шуршало вверху. Тогда сыпалась вниз хвоя. Иногда слышался крик ночной птицы. Где-то вдали ухнул филин, извещая пернатый мир о своем выходе на промысел. Потом снова и снова… А к горлу подкатывается какой-то ком, сердце сжимается от ощущения одиночества, от сознания того, как далеко сейчас от тебя фронт…
На другой день я напал на следы армейских сапог со скороходовскими подошвами. Четверо суток шел я по этим следам, боясь сбиться. В деревнях на мои расспросы отвечали настороженно: «Не знаем», «Кто ищет, тот найдет», «Вы на верном пути». Но мне хотелось знать больше, а больше узнать ничего не удавалось.
В хмурый дождливый день следы этих сапог привели меня в одну деревню на берегу Западной Двины. Здесь впервые за последние восемь-десять недель я увидел настоящих красноармейцев в полной форме, с самозарядками и автоматами. Спрашиваю у одного:
— Где можно видеть вашего командира, товарищ боец?
— Командира?.. У нас нет командира. Мы ил окружения пробираемся.
— Не хитрите, я от вас не отстану.
Воины завели меня в хату, предложили подождать, пообещав, что командир сам сюда придет, и скрылись. Я добросовестно дожидался. Но вдруг догадался, что это обман. Они просто хотели отвязаться. Я выскочил на улицу. Пришлось снова идти по следу. Через час в соседнем лесу я увидел дымок костра.
— Ну, садись, рассказывай, — предложил мне командир отряда, подставляя к огню промокшие полы шинели.
Рассказывая, я с восхищением рассматривал людей. Особенно мне понравилась эта военная форма, новое автоматическое оружие, которого не видел еще, противотанковые гранаты, противогазы, мины… Я подумал, что это воинская часть, отставшая от своих, пробирается теперь на восток. На самом доле это было не так.
Передо мной сидели еще трое командиров. Один из них, начальник штаба, как я потом узнал, переспрашивал, что-то себе записывая.
— Как это понять: в плен не сдавался, а в концлагере был?
— Нас арестовали во время ночевки в поле после диверсии.
— Что за диверсия?
— Гранатами разбили машины на большаке.
— Сколько времени были в концлагере?
— Тринадцать суток: с 1 по 13 сентября.
— Чем вы можете доказать?
— Что доказать?
Наступило неловкое молчание. Начальник штаба задумался. Командир спросил:
— Эшелон с семнадцатью цистернами, говоришь, пустил под откос?
— Да, но не я один. Нас было трое.
— А доказательства?
— К сожалению, если верите честному слову, то это единственное, других не имею.
— А мотоциклиста где кокнул?
— Тут, недалеко от Крестов, на реке Межа.
Доказательства последней диверсии у меня были. И я передал пакет командиру, показал пистолет.
— Документы есть? — продолжал командир, распечатывая пакет.
— Нет никаких, кроме партбилета.
Я снял черные домотканые штаны, надетые поверх армейских, распорол пояс, достал партбилет, а штаны бросил в огонь. Люди переглянулись.
— Пригодились бы, — улыбнулся командир отряда. — Мы ведь в отряд не принимаем.
— Как не принимаете?! — ошалело, не поняв, спросил я и, увидев выжидающие взгляды, заволновался. — Я вас несколько дней по следам, как собака, разыскивал. Все мои надежды — быть здесь, с вами. Как это не принимаете? Я никуда не пойду, хоть стреляйте.
Моя решительность, видимо, была искренней. Я заметил одобрительные взгляды бойцов, любопытно толпившихся у костра. Командиры пошли в кусты посоветоваться.
Я так и не понял, что оказалось решающим: то ли моя откровенность, то ли предъявленный партбилет или то, что я по гражданской специальности был радиотехником. Я поблагодарил командование и стал приводить себя в порядок, заменив штатскую свитку на шинель, оказавшуюся лишней в отряде. В кармане брюк у меня сохранилось пять рублей. Увидев их, командир улыбнулся.
— С мирного времени денежки водятся еще…
— Да. И вы знаете, шел я вот с этой пятеркой сюда несколько недель и разменять не пришлось. А сыт был.
Все одобрительно рассмеялись.
В отряде была неисправная рация. Мне поручили заняться ею. Рацию я, правда, не смог исправить, а на одной из первых операций отличился: вместе с группой в десять человек участвовал в налете на одну маленькую станцию и в подрыве полотна железной дороги.
Через неделю мне вручили автомат ППШ, назначили командиром кавэскадрона, приказал сформировать его заново. Потом выбрали парторгом отряда. Кавалерию я сформировал. В лесных деревушках Нелидовского центрального заповедника осталось много кавалерийских коней и седел. Клинков также было достаточно. Кроме этого, собрали мы целую батарею минометов и большое количество мин к ним. Нашли «станкачи» и пополнили отряд ручными пулеметами, винтовками.
Я сразу же почувствовал себя в родной семье. Это был отряд особого назначения 29-й армии, засланный для действий в тылах врага. В составе этого отряда я участвовал в ряде боев и операций как в тылу, так и потом на фронте. В феврале был назначен комиссаром этого отряда. Таких отрядов в армии было несколько. По возвращении на фронт наш отряд был объединен с другими отрядами. В боях под Ново-Семеновским и Дешевкой у Ржева погиб командир отряда Александр Матросов. На его место был назначен бывший командир одного из других отрядов Андрей Иванович Петраков, который до войны работал инженером Московского треста «Стальпроектконструкция».
Вскоре нам приказали готовиться к отправке в глубокий тыл врага.
ПО ПРИКАЗУ РОДИНЫ
Старший батальонный комиссар Криворученко помолчал немного, обвел нас задумчивым взглядом и, склонившись над картой, продолжил свой рассказ.
— Вот здесь, в районе Клястиц в 1812 году солдаты генерала Кульнева, оборонявшие дорогу на Петербург, нанесли первое поражение французам. А Дриссенский укрепленный район был вот здесь, и он обвел карандашом левый берег Двины между городом Дрисса и бывшей латвийской границей.
— Вот где вам придется работать. Вы должны хорошо понять и прочувствовать задачу. Ставьте дело широко, по-настоящему. Нет, я сам с Гомельщины, — отвечая на наш вопрос, продолжал Криворученко, — я служил тут долго в Боровухе и Дретуни. Места знаю, и историю… В историю сами войдете, если хорошо поработаете. Помните наказ командующего: с переходом от действий вблизи нашей обороны к действиям в глубоком тылу противника вы должны в десять раз увеличить результаты своей работы.
Мы молчали, взволнованные рассказом своего непосредственного начальника, взвешивая предстоящие задачи и тщательно обдумывая все детали необычной для нас будущей деятельности.
С тех пор как мы обратились с просьбой послать нас в глубокий тыл врага для организации партизанского движения, прошло два месяца. Отряд напряженно готовился. И вот, наконец, недельный инструктаж в штабе Калининского фронта в Кувшинове. В последних боях под Ржевом наш отряд потерял более половины своего состава, но, пополненный разведчиками, саперами и бывшими пограничниками, вновь окреп. Все рвались на большие дела.
На ночных учениях мы с Петраковым внимательно присматривались к новым людям: на что способен тот или иной человек, сможет ли он действовать в новых условиях так, как этого требует дело.
На совещании мы попросили подбросить нам по воздуху выздоравливающих бойцов и командиров, которые сейчас находились в госпиталях. Криворученко пообещал и продолжал:
— У вас уже большой опыт действий в тылу врага в Смоленской и Калининской областях. Но эти действия были, и бы сказал, сектантского характера. Вы не были связаны с населением, численно не росли. Правда, задачи у вас были ограничены. А теперь вы должны раздувать вширь и вглубь пламя партизанской борьбы. Поэтому, наряду с конспирацией и осторожностью, вполне понятной в условиях вражеского тыла, вы должны завязать прочные связи с местным населением, активной агитацией поднимать его на борьбу, если хотите — на вооруженное восстание. Каждый, кто отбился от своей части во время отступления пятой армии, должен быть поставлен под ружье.
Андрей Петраков что-то хотел сказать, но Криворученко остановил его:
— Обрати внимание, товарищ командир отряда: в этом, как говорится, гвоздь вашей работы, а твоя задача, комиссар, — обратился он ко мне, — состоит в том, чтобы думать и денно и нощно об этом.
— Я все силы буду отдавать организации диверсионной работы на железке, а не…
— Не перебивай, Андрей Иванович, я не кончил еще свою мысль, — опять остановил его Криворученко.
— А я думаю организовать партизанскую артиллерию, — вставил я, желая закончить уроки-наставления, которые порядком надоели в после дни, но Криворученко снова цыкнул на нас, и мы умолкли.
— Так вот, когда вы обрастете людьми, пустите корни в землю, организуете новые отряды, у вас найдется много кадров командного и политического, разведывательного и диверсионного состава из местного населения. Вы вроде закваски будете, понятно? Хорошая закваска даст хорошие результаты… Теперь вот что. Решен вопрос о создании Центрального штаба партизанского движения. Сейчас в тылу есть группы и отряды, подчиняющиеся обкомам партии, армии, оперативным и разведывательным органам, есть и просто «дикие» отряды По-видимому, вскоре руководство всеми отрядами будет централизовано. Тем не менее, знайте, что штаб фронта, в полосе которых вы будете действовать, непосредственно заинтересован в боевых и разведывательных данных. Для начала вот вам документы.