Александр Романов – На земле непокоренной (страница 17)
Мы с большим интересом слушали рассказ секретаря райкома. Сразу же меня осенила счастливая догадка. В голове вертелось то, что я вычитал из найденного дневника. Так вот о каком отряде рассказывал его автор! И все яснее вырисовывалась связь между найденной на марше тетрадкой и событиями, свидетелями которых мы становились.
— Но они далеко действуют, — рассказывал Варфоломей Лапенко, — там, по соседству с сергеевцами, по ту сторону Россонского и Клястицкого гарнизонов. На днях дубняковцы и сергеевцы провели крупную операцию в Латвии соединенными силами и захватили большие трофеи. Если бы у наших был такой опыт боев с противником, мы бы уже вышли… как это говорят… на оперативный простор… Третий партизанский отряд появился в Освейском районе из группы подпольщиков, действовавшей под Лисно. Его возглавляет Иван Кузьмич Захаров. Он туда прибыл по заданию обкома. 25 мая был создан и наш, партизанский отряд из группы военнослужащих во главе с Родионом Охотиным. Когда я пришел сюда, они меня чуть было не порешили, думали — шпион. Но потом нашлись знакомые, опознали, черти. Пришлось для этого даже бороду сбрить. 29 мая мы создали штаб по развитию партизанского движения в районе и еще один отряд. Начальником штаба утвердили Родиона Охотина. Сейчас создаем еще три отряда… Да вот с командными кадрами туговато, да и райком еще не наладил как следует свою деятельность.
— Райкому надо укрепить свое влияние, расширить состав за счет лучших отрядов, — сказал Андрей Петраков.
— В Сергеевском отряде нет подходящих людей. А у дубняковцев… все комсомольцы…
— Можно и расширить состав штаба, — вмешался я в разговор. — Больше того, я бы райком перенес в отряд Сергея или Дубняка, ближе к делу.
— Ну вот видите, — усмехнулся Лапенко, — теперь у меня есть надежные помощники. Но прежде всего вам придется поработать по чисто военной линии.
На этом разговор с секретарем райкома окончился. Но скоро нам, фронтовикам, слишком кустарными показались методы работы партизан среди населения. Выборность командиров, излишняя конспиративность — все это, как нам казалось, сдерживало размах всенародного движения. Отряды пока еще были предоставлены сами себе, появлялись тенденции к автономии.
— А может, пойдем дальше, Андрей Иванович, они тут уже начали, и работа будет двигаться, — спросил я у своего командира.
— Ты что, боишься быть здесь безработным? — ответил Петраков вопросом на вопрос. — Именно здесь-то и требуется наша помощь.
Всем нам как можно скорее хотелось познакомиться с партизанскими отрядами Сергея и Дубняка, деятельность которых здесь была овеяна легендарной славой. Связь с этими отрядами установили Георгий Казарцев и Шайхуш Нигамаев. Они вернулись вместе с командирами отрядов Петром Машеровым и Иваном Захаровым, комиссаром Сергеевского отряда Разитдином Инсафутдиновым и командиром группы латышей Сашей Громом.
Казарцев и Нигамаев рассказывали о своих впечатлениях.
— Народ там какой-то везде, хоть сегодня под ружье ставь. Все оружия ищут. В одном месте слышим: в воде кто-то бултыхается. Подходим ближе незаметно, видим: люди ныряют в омут. Ну, думаем, купаются. Погода стоит хорошая, мы и сами не прочь окунуться в речке. Они оторопели, увидев нас, не понимают, как это здесь фронтовики могли оказаться. Познакомились. Восторгам не было конца. И тут же выяснилось, что это они за оружием ныряют. Оказывается, в воде было несколько винтовок. Достали их. Ничего, стрелять можно. В другом месте напоролись на землекопов. Раскапывают немецкие могилы. Говорят, что немцы хоронили солдат и винтовки рядом клали.
— Куда ни заглянешь, — добавил Нигамаев, — сразу собираются люди. Повсюду возникали митинги. Ну, мы рассказывали о положении на фронтах и призывали бить немцев и в хвост и в гриву.
— В Марково и в Яново, это деревни, там, за Полоцким шоссе, напоролись на самоохову, — продолжал Казарцев. — Ну, думаем, попались. А эта самоохова вся в партизаны собралась.
Мы познакомились с прибывшими командирами. Петр Миронович Машеров, по кличке Дубняк, был моим ровесником, высокого роста, с открытым лицом. Улыбаясь, он рассказывал, расспрашивая обо всем с большим увлечением и любознательностью.
Петр Машеров
Плотный, невысокого роста, Иван Кузьмич Захаров был заметно постарше. Самый юный из прибывших — Саша Гром начал свою боевую деятельность в комсомольском подполье в восточной Латвии. Все командиры производили приятное впечатление.
Мы рассказали о целях своего прибытия, о том, что на этой территории будет создано партизанское соединение при участии их отрядов. Много беседовали в тот день об обстановке, о планах на будущее, о постоянной связи, о некоторых ближайших задачах.
На прощание мы сфотографировались на память.
Формально бригада еще не была создана. Но сразу же, без особого приказа, без всякого объявления, по какому-то неписаному закону, нам пришлось действовать как штабу бригады.
А вечером того самого дня из-за леса послышался гул авиамотора. Тяжелогруженый самолет с черными крестами на плоскостях шел почти над самыми макушками деревьев прямо на хату лесника. Все бросились врассыпную.
Лошадь, привязанная у забора, рванулась, повалила забор и с храпом, волоча на уздечке остатки досок, бросилась в сад. Свалился улей, другой… Туча пчел кружилась над ульями…
— Куда бежите, чего извозчика испугались, огонь по стервятнику! — кричал Андрей Петраков.
Несколько автоматных очередей догнали самолет. Он круто взмыл в высоту.
А конь, обезумев от укусов пчел, перемахнул изгородь, вырвался на простор и галопом устремился к речке.
— Эх, пропала коняга, — пожалел кто-то.
Петраков тут же заметил:
— Давно мы смотрим на этих птиц, которые летают часто вдоль дорог на такой высоте, что из пистолета сшибать можно! Надо передать всем отрядам, чтобы залповым огнем салютовали этим извозчикам. Засады устраивать полезно и на их маршрутах.
На хуторе шум, возгласы, перебранка. Трое партизан, сопровождаемые любопытными, ведут преклонных лет старика.
— Вы меня не штурхайте, — огрызался он, — придем в штаб, командиры сами рассудят: я или вы виноваты… Был я когда-сь пастухом в одной вёске возле Стряплицы. И вот однажды гляжу: волк. Коровки мои в кучу стабунились и уставились рогами на него. Что, вы думаете, вышло? Ни хрена не вышло! Походил, походил, холера, возле стада и убёг. А что было бы, коли б коровенки врозь или тикать стали? Он, живодер, враз бы зарезал какую-либо…
— Ну, ты, иди, иди, зубы не заговаривай, — торопил его партизан.
— И не заговариваю, — продолжал старик, — а на ум наставляю. Я твоих жизни четыре прожил. Волк-то не дурак и хоть храбрый дуже, но страхотой и его бог не обидел. Боится он на большую кучу коров нападать. Глаз у его, видишь ли, устроен так, что не различает корову, а различает единицу и большую кучу. На единицу он и нападает, а кучи боится. Стадо коров ему кажется как одна громаднейшая корова или слон, которых ему не осилить… Вот и вы тоже… Центральная партия вам как сказала: шлындать единицами или собираться эскадронами?
Лесник Глазкин Павел Михайлович, в хате которого мы остановились, увидев старика, заволновался, протолкался в толпу партизан, потом вернулся и подошел ко мне.
— Тут недоразумение какое-то. Это же Иван Сидоркин. Он контужен был еще в ту войну, разберитесь, пожалуйста.
Тут вышел из хаты Варфоломей Яковлевич Лапенко и спросил у Сидоркина:
— Ты чего тут?
— Ага. Вы опять на меня с критикой, товарищ Лапенко. Вы их лучше покритикуйте, — махнул старик в сторону партизан, — они во всем виноваты. Люди с оружием разве ходят по два-три человека?
Вскоре мы узнали, что Иван Сидоркин — коренной житель деревни Дворище. Здесь издавна ведется род Сидоркиных — несчастливый род. Жить было некогда, все время приходилось драться за жизнь. Прадед Ивана Сидоркина воевал в финляндскую кампанию 1808 года, и хотя перенес суровый климат севера и купался среди льдин Ботнического залива, умирать пришлось у себя на родине. Нет, не своей смертью он умер. Через четыре года на этой вот земле, всего в пятнадцати километрах к западу, под Сивошином, сразила его французская пуля. Дед Сидоркина пешком протопал в Крым лишь для того, чтобы сложить свою голову на Малаховом кургане во время атаки англичан. Отец воевал с японцами в 1904 году, когда наступил тысяча девятьсот четырнадцатый — снова пошел, да не забыл и сына с собой прихватить. Отец погиб в Восточной Пруссии, а он, Иван Сидоркин, до двадцатого года не снимал серой солдатской шинели. Прошел, как говорится, огонь и воду и медные трубы и жив остался.
В дни Октябрьской революции ему довелось видеть и слышать Ленина, и хоть и был Сидоркин по наследству безнадежно неграмотным человеком, но понял, что новая власть — это народная власть. Ревел горькими слезами Иван, когда узнал о смерти Ильича, а через некоторое время по призыву Коммунистической партии вступил в ее ряды…
Не везло Сидоркину с самого своего рождения. За всю жизнь вспоминал добрым словом лишь довоенный год, когда кохался с молодой женой. А потом пошло все навыворот: корова подохла, хата сгорела. Пока строился — война подоспела… Пришел Сидоркин с войны — дома ни кола, ни двора. Снова строился. И хоть и шла Советская власть навстречу Ивану Сидоркину — не клеилось у него как-то. Шли один за другим дети, и все девки. Ни одного помощника. Тут еще тяжкая хвороба, нажитая еще на фронте, гнула его к земле. В тридцатом году кулаки сожгли хату Сидоркина, заставили законно и незаконно порубливать лес. Через три года его чуть ли не исключили из партии. Но односельчане отстояли: ведь чистка проходила при всем селе. Первым вступил Иван Сидоркин в колхоз. И здесь впервые почувствовал он, как на склоне лет жизнь стала понемногу подниматься в гору. Но нахлынула вновь война, которая древесным червем стала точить жизнь. И хотя сразу как будто оборвалось что-то внутри, надо было как-то приспосабливаться к новым условиям, надо было как-то жить. Валилось все из рук. Одолевала досада. Что ни делаешь — никому нет дела. Никто не поругает, никто не похвалит. Больше приходилось сидеть на печи. Когда у Сидоркина кончились дрова, он направился в лес, где встретил двух красноармейцев с автоматами. От неожиданности уронил топор. Красноармейцы спросили: «Ты, папаша, что тут делаешь?» А у него язык не поворачивается. Он никак не мог понять, откуда красноармейцы здесь, когда кругом господствуют немцы. Тут еще появился Глазкин, который до войны часто преследовал Ивана за незаконную порубку леса. «Совсем пропал», — подумал Сидоркин, забывши о том, что Глазкин теперь разрешал рубить лес. Когда же лесник шепнул ему, что эти люди прибыли из-за линии фронта, что Лапенко тоже здесь, старик забыл про дрова, побежал домой рассказывать новости. А по дороге сочинил, что Лапенко прибыл в район «со всем райкомом и райисполкомом» восстанавливать Советскую власть. А сам он, Сидоркин, видел его, заведующего райзо и директора МТС. Только одного начальника районной почты нет. Но его, говорят, назначат тут, из партизан. Это по просьбе Лапенко прибыла сюда Красная Армия выгонять немцев из Россон, из Клястиц, из Соколища. И фронт сейчас будет по Двине и бывшей границе. Пока Сидоркин шел домой, он сам уверовал в свою фантазию и потом рассказывал все уверенно, как и в самом деле виденное им и слышанное.