Александр Романов – Истребительный батальон (страница 5)
«Опять?»
Но никто не появился. Наверное, где-то рядом пролетела ночная птица.
Туман постепенно рассеивался. На низком темно-синем небе появились первые звезды. Чтобы преодолеть дремоту, Голубев пытался их сосчитать. Но звезд высыпало все больше и больше, и наконец все небо покрылось огненными точками, которые мигали словно разгорающиеся цигарки. Может быть, это сходство и заставило его вспомнить о душистом сибирском самосаде, которым Шегуров угощал его перед нарядом. В пересохшем горле то и дело першило, ноздри, казалось, улавливали горьковатый запах дыма. Нет, теперь не отделаться от этой мысли.
До чего же хотелось курить!
Голубев старался отвлечься и принимался считать ближайшие сосны: десять, двадцать, тридцать, сорок…
Но даже сосны напоминали ему огромные папиросы, которые так и хотелось зажать в зубах.
Слева снова хрустнула ветка. Голубев опять насторожился. На мгновение он забыл о табаке и весь обратился в слух и зрение. Тянулись томительные минуты. Еще раз хрустнула ветка. Он толкнул плечом Шегурова, и тот ответил ему тем же.
В просвете просеки мелькнули две тени и тут же скрылись. Рука сама легла на приклад.
Шаги приближались. Голубев старался не дышать, но от этого давило в груди, рябило в глазах. Вот тени снова появились на просеке и пошли прямо на них. Наконец-то! Ну, теперь они не уйдут! Лейтенант на всякий случай расстегнул гранатную сумку.
— Пропуск? — строго спросил Шегуров.
Идущий впереди спокойно произнес пароль и подошел к ним. Голубеву все еще не верилось, что это свои. Он продолжал пристально всматриваться в лица, не поднимаясь из-за дерева. Наконец узнал — Гуркин.
Начальник заставы присел около Голубева.
— Замерз? — спросил на ухо.
— Нет, пока терпимо…
— А курить хочется?
Лейтенант промолчал.
— Ничего, привыкнешь…
Гуркин поднялся, похлопал дружески по плечу и ушел.
Некоторое время Голубев прислушивался к удаляющимся шагам, а потом опять принялся считать сосны.
Мороз на рассвете становился все крепче. Ветви деревьев покрылись синеватым инеем. Осыпаясь, он колючими звездочками застывал на стволе карабина. Где-то в горах засветились первые костры пастухов.
Пора! Шегуров толкнул его в спину, и они с трудом поднялись, растирая отекшие ноги. Обратный путь к заставе казался уже не таким долгим. Они шли быстро, хотя так же осторожно и бесшумно.
Вот и застава. Доложив о возвращении из наряда, они первым делом направились в столовую и свернули по здоровенной «козьей ножке». В репродукторе послышался сначала сухой треск, а затем голос диктора:
— Говорит Москва! С добрым утром…
— С добрым утром! — улыбаясь, ответил Голубев. Он почувствовал, как по всему телу медленно растекалась сладкая усталость.
…Служба на границе все больше втягивала Голубева в размеренный круговорот. Теперь ему часто казалось, что он уже давно живет на этом небольшом выступе, острым треугольником врезавшемся в сопредельные страны. Здесь сходились границы трех государств.
На самому верху крутолобой горы, которую пограничники между собой называли Черной репой, стояли рядом три пограничных столба. Во время утренней проверки контрольной полосы Голубев часто приходил сюда и подолгу всматривался вдаль, пытаясь представить, каков он тот, иной мир, известный ему лишь по фильмам и книгам. Иногда он встречал пограничников с сопредельной стороны и с достоинством отвечал на их приветствия.
Но пограничная служба, несмотря на всю романтическую необычность, так и не стала призванием Голубева. В душе по-прежнему оставался восторженным мечтателем. В свободное время часто уходил в горы, где на зеленых лугах паслись отары гуцульских овец. Часами просиживал у костров, слушая заунывные песни пастухов, протяжный зов трембит, возвещавших о восход солнца.
Будучи заместителем начальника заставы, Голубев все же долгое время оставался на расстоянии от Гуркина. Начальник по-прежнему казался ему суховатым, необщительным. И только позже Голубев узнал его ближе.
Однажды Гуркин попросил Голубева съездить на станцию за своей женой Мариной, которая работала врачом при комендатуре. Он сказал, что у них сегодня предвидится небольшой семейный праздник.
Жену начальника заставы Голубев видел не раз. Миниатюрная, похожая на гречанку, с большими темными глазами, она казалась ему насмешливо-гордой и высокомерной. Поэтому просьбу Гуркина он принял неохотно и внутренне даже опасался этой встречи, боясь, что не сможет скрыть своей неприязни.
Марину он увидел около поликлиники. Она нервно ходила взад-вперед, часто посматривая на часы. Заметив Голубева, подъехавшего на старинном фаэтоне, каким-то чудом оставшемся на бывшей помещичьей даче, она удивилась.
— А что, Сергей занят?
— Да. Вы давно ждете?
Марина не ответила. Она молча села рядом и так, не проронив ни слова, ехала почти до самого дома.
Когда они преодолевали последний крутой подъем и сквозь верхушки пихт густо прорезался вечерний закат, она неожиданно спросила:
— А вы, говорят, пишете стихи?
Голубев смущенно оглянулся и покраснел. Ему казалось, что на заставе никто об этом не знает. Сделав вид, что не расслышал вопроса, он промолчал.
— Чудной вы, Голубев, — сказала Марина, когда они подъезжали к высокой зеленой вилле, у ворот которой их ожидал Гуркин.
— Ну, наконец-то! — воскликнул тот. — А я уже думал, не случилось ли что.
Гуркин быстро подошел к фаэтону, осторожно, будто что-то хрупкое и драгоценное, взял под руки Марину и опустил ее на землю.
— Пошли, — сказал он Голубеву, — боюсь, что все уже остыло.
В просторном зале, освещенном свечами, был накрыт праздничный стол. Голубев удивился.
— У вас день рождения? — спросил он.
Гуркин многозначительно взглянул на жену.
— Да, день рождения. Только не в прямом смысле. День рождения нашей семьи. Мы каждый род этот день отмечаем. Прошу к столу.
Наполнив бокалы шампанским, хозяин дома встал и, пристально посмотрев на Голубева, словно решая про себя, говорить или не говорить, произнес:
— У каждого из нас есть два самых близких человека — отец и мать. И третий — муж или жена. Чаще всего счастье или несчастье зависит от этого третьего. Я рад, что встретил самого дорогого человека, который принес мне счастье и на которого я могу положиться в самые трудные минуты жизни.
На глаза Марины навернулись слезы. Ее лицо сразу стало нежным и добрым, освещенным той внутренней радостью, которая возникает лишь в минуты душевного подъема.
— Ну, зачем ты так, Сергей, — сказала она дрогнувшим голосом. — Вечно ты…
Марина не успела договорить. Гуркин обнял ее за плечи, и она, привстав на цыпочки, ласково прильнула головой к его груди.
А потом они крутили пластинки, по очереди танцевали с Мариной, снова пили шампанское. Когда вечер подходил к концу, Марина вдруг остановила пластинку и, обращаясь к Голубеву, сказала:
— Bы извините меня, Александр, я вовсе не хотела обидеть вас неуместным вопросом. Так получилось…
Гуркин удивленно взглянул на Марину.
— Да нет, что вы, — отозвался Голубев. Стихи я на самом деле пишу. И, по-моему, — никудышные.
Сергей, поняв в чем дело, рассмеялся.
— У нас, брат, ничего не скроешь…
Голубев почувствовал себя неловко, будто его уличили в чем-то недостойном. И все же, не устояв перед просьбой Марины, стал читать стихи.
Читал он взволнованно, задушевно, весь преобразившись. Это были светлые юношеские стихи о зоревой тишине, озябших на рассвете голосах птиц, первом бое перепелов над пробуждающейся степью, о солнце, которое, как художник, горячей кистью пишет в горах весну.
— Какие же вы хоршие, — сказала Марина, обращаясь к мужу и Голубеву. — Вам бы не воевать учиться, а творить.
Провожая Голубева до заставы, Сергей сказал:
— А ты напрасно стесняешься своих стихов… — Он глубоко затянулся папиросой и, бросив ее, старательно растер каблуком.
— Мой отец шахтёр. После гражданской пешком ходил к Мичурину за саженцами. Йз Донбасса. Представляешь? И принес на горбу целую вязанку. Потом вырастил в шахтерском поселке первый мичуринский сад. Завидую ему. Он что-то оставил после себя. У меня не получилось. Мечтал стать художником. Говорят, неплохо рисовал. Но стал военным. Кстати, ты заходи, покажу тебе мои картины. Правда, между делом приходится рисовать, служба, сам понимаешь…
Посмотреть картины Голубеву не пришлось. Через два дня на рассвете в зеленой траве перед окнами заставы разорвался первый снаряд, высоко взметнув в небо черные языки пламени.
Голубев еще спал, когда в землянку вбежал Гуркин и крикнул:
— Ур-а-а! Наши Клин взяли… Бежит Гудериан от Москвы!