Александр Романенко – ВьЮжная Америка (страница 60)

— Ты научил их, что нужно делать с морем.

— Да? Ты думаешь?

— Конечно, сам посмотри. Они сидели у воды и кисли, не знали, чем заняться. А теперь они от счастья орут как сумасшедшие.

Не знаю, пошла ли моя «наука» на пользу мантинцам, но, когда вы будете в Манте на центральном пляже и увидите купальщиков, самозабвенно прыгающих на высокие волны, знайте — в этом есть и моя заслуга.

После пляжа мы снова на автовокзале. Дальше ничего уже не могло случиться и не случилось. Разве что я едва не отстал от автобуса — побежал за напитками, понадеявшись на объявление по радио, которого в Манте отродясь не бывало, и на расписание, которое в Манте отродясь не соблюдается. Но Валентина подняла визг, автобус притормозил, и я, гремя бутылками, ввалился внутрь. Шофер был невозмутим, как мумия: от этих гринго, мол, всего можно ждать. Дикие, мол, люди.

А уже подъезжая к Кито, мы попали на развлечение иного рода: туман на перевале усилился настолько, что не видно было даже столбиков ограждения. Ночь, морось, сливочный смог, узкая, как ремень, трасса, бездонные пропасти, сотни спешащих грузовиков. И очень несдержанный водитель. Он не пропускал ни одного обгоняющего, а если и пропускал, то крыл его своими «анималями» до тех пор, пока тот не скрывался из виду. И практически постоянно сигналил.

Туман настолько уплотнился, что везти пассажиров было нельзя, это ясно. Однако и водитель, и все мы желали только одного — скорее добраться до Кито. Не ночевать же на уступе скалы, в самом деле? И тогда водила сделал нечто из ряда вон выходящее: он открыл свою дверцу и вылез на ходу, упершись ногой в подножку. И так, левой рукой держась за дверь, правой за руль, высунувшись в туман, вел автобус. Ему было легче разглядеть дорогу не через стекло, а напрямую, в открытой атмосфере. И только встречные грузовики заставляли его вползать в кабину на несколько секунд. Думаю, шофер наш здорово продрог, промок до нитки, но он не сдался, так и простоял на подножке, пока мы не выбрались из облака.

Вернувшись домой, мы первым делом забрали от хозяйки нашу Пушу. Бедная Пуша не узнала нас, распушила хвост и пыталась спрятаться подальше, но Маша достала ее из-под кровати, погладила, успокоила. Потом всю ночь Пуша ходила по нашим спящим телам и нюхала наши носы — мы это или не мы. К утру она убедилась, что это мы, и уснула на шее у Маши — там ее любимое место отдыха.

Улица, футбол и Луна-парк

— Чиклес! Чиклес! — кричат чумазые пацаны, вбегая в мою студию и гремя картонными коробками.

«Чиклес» — это результат совместной предприимчивости одной большой американской компании жвачек, развернувшей в Эквадоре небывалую рекламу, и уличных индейских мальчишек. Правда, американская компания и не подозревает о своих неумытых партнерах, но это уже, как говорится, ее проблемы.

По правде говоря, «чиклес» — далеко не исключение. В среде местных нелегальных торговцев всегда находится какой-нибудь маленький гений, который изобретает относительно новый способ подработать. Так, одно время Кито буквально захлестнула эпидемия пластмассовых монетодержателей. Их предлагали на каждом углу в огромном количестве. Надо отметить, что по крайней мере половина китийских таксистов поддались напору и купили-таки эти никому не нужные держатели. Затем волна схлынула так же внезапно, как и появилась.

Несколько меньшие, но тоже впечатляющие уличные тайфуны, прокатившиеся по всем асфальтовым поверхностям города, были связаны с проволочными вешалками для платьев (не менее полумиллиона таких вешалок нагнули из цветной проволоки южнокитийские умельцы) и с перьевыми метелками для стирания пыли с мебели. Некоторые перекрестки так расцвели этими разноперыми метелками, что издалека толпу продавцов можно было принять за карнавальное шествие.

Нетрудно заметить, что новый «всекитийский» уличный товар появляется с периодичностью в два месяца — первую пару недель бум нарастает, потом три недели держится и три недели спадает до нулевого уровня. А к тому времени готова уже свежая приманка. То какой-нибудь «хитрый» блокнотик, то какие-то неземной формы подставки для посуды, а то и просто домотканые коврики для машин.

Но есть в городе одно странное местечко, перекресток улицы Гаспар-дэ-Вилльяроэль и авеню Ширис, где каждый интересующийся может посетить что-то вроде музея прежних уличных коммерческих бумов. Причем это действующий, торгующий музей. Туда стекаются те самые товары, которые уже прошли все стадии своей судьбы на других перекрестках. Здесь есть и монетодержатели, и метелки, и блокноты, и вешалки всех видов, и даже то, чем торговали, возможно, год или два назад. Человек тридцать торговцев, в основном пацаны, пристают ко всем останавливающимся на светофоре машинам. И в общем-то неплохо торгуют. Расчет строится на том факте, что не все горожане успели приобрести то, что предлагалось во времена ушедших бумов. Такой расчет большей частью вполне оправдывается.

А вечером грянул футбол. «Барселона» встречала и нещадно била какую-то университетскую команду из Квэнки. Сама «Барселона» тоже отнюдь не из Испании, она типичная эквадорианка, и тоже университетская, но в дни футбольных сражений ее полосатые, как морские тельняшки, бело-синие знамена смело вытесняют национальный флаг на всей территории Кито. Главный стадион расположен на севере, это очень неудобно, так как основная масса тифоззи все-таки с юга. Автобусы два часа идут в одном направлении, а поздно ночью — в обратном. Нарушается не только работа транспортной сети, но даже звук и запах города становятся другими. Рев, вопли, надрывные визги труб и горнов, грохот барабанов — все это наполняет ночное небо. Холмы и склоны Пичинчи способствуют усилению акустики — восторги болельщиков хорошо слышны в радиусе не менее десяти километров. А в случае гола — двадцати.

Мне нет сна в такие футбольные ночи. Когда в безумном реве взрывается многотысячная толпа, я всякий раз просыпаюсь и полчаса таращу глаза в темноту. При этом иногда мне вспоминается другая ночь, которую я называю «Всекитийский кастрюльный концерт».

Это случилось через два месяца после выбора нового президента. Крикливая выборная кампания привела к власти чрезвычайно шумного, реактивно энергичного человека. Оказалось, что хороший эквадорский президент обязан уметь не только надрывно орать в микрофон по четыре часа без передышки (в народе живет неколебимая традиция — всякое политическое выступление должно произноситься исключительно криком), но и танцевать как румбу, так и испанские танцы, петь, причем петь красиво, жалостливо и протяжно, играть любительские спектакли и даже участвовать в шаловливых водевилях.

Именно такой президент и был избран, на радость всему простому люду. Но радости почему-то хватило всего на пару месяцев. А потом танцы, как обычно, закончились взлетом цен на нефть и продукты питания. Взлет, правда, по российским масштабам ничтожный, процентов этак шесть или того меньше, но зато покачнулась система гарантированного государственного страхования, а таких дел эквадорский народ терпеть не научен. И начались митинги и прочие знакомые протесты. Обычное дело. Но апогеем всеобщего недовольства явился ночной кастрюльный концерт.

Где-то к полуночи хозяйка нашей квартиры постучала в дверь. Я открыл. На ее пожилом уже лице — наивное детское счастье, будто она только что нашла давно потерянную куклу.

— Пойдемте стучать! — радостно восклицает она.

Тут только я замечаю, что в руках у нее три кастрюльки и половники. Разумеется, я ничего не понял и пожал плечами, не зная, как реагировать на подобные предложения, но хозяйка решила, что я просто не умею стучать, и показала это на деле — принялась греметь половником по днищам кастрюль. Ей и в голову не могло прийти, что мы в России в качестве предмета национальных протестов можем использовать что-либо другое, а не кастрюли («Калашников», например).

Короче говоря, хозяйка, Валентина и я вскоре оказались на крыше, где принялись любоваться превосходным видом ночного города и ждать времени «Ч». Ждали недолго. Хозяйка первая услышала отдаленные позвякивания и закричала:

— Стучите! Стучите!

И вот мы с Валентиной, переглядываясь и едва сдерживая смех, стучим в кастрюли, как какие-нибудь легкосдвинутые в психлечебнице. Но стучит и весь город. Это нужно видеть. То есть слышать. Практически на каждой крыше — толпа народу с кастрюлями. Говорят, стук обычно начинается от площади Санто-Доминго, на которой расположен президентский дворец, а уже оттуда стук разрастается по всему Кито.

Грохот стоял изрядный, что доказывало слабость президентской коалиции и силу народного единства. Ни выстрелов, ни баррикад, ни даже шествий со знаменами. Впрочем, шествия в те дни бывали, и не раз, но в основном шагали школьники. Красиво шагали, под барабанный бой. Однако именно кастрюльный бой предрешил судьбу энергичного президента — вскоре он был отрешен от власти.

И теперь, просыпаясь от грохота литавр, раздающегося над городом во время футбольных дружеских встреч, я нередко прислушиваюсь к шумам на крыше — не звенят ли кастрюли, не свергают ли очередного президента? Этого мне не хотелось бы, честно говоря. Прошлое свержение полностью остановило бизнес на целых две недели.