Александр Рей – Сочинение на свободную тему. Сборник рассказов (страница 8)
Когда я принял решение, что покончу с собой, у меня внутри все осталось по-прежнему. Все как было лежало на своих полочках. Я даже не почувствовал, что скоро умру. Для меня это больше походило на увольнение с опостылевшей работы – и работа, вроде, непыльная, и начальник – человек хороший, и коллеги ничего, но все же… Хочется уйти. Потому что всему, чему только можно было здесь научиться – я научился. Осталось только повторять выученные до бездумья действия, переставляя с места на место пустые коробки, переливая из банки в банку воздух.
Я и не собирался умирать, я всего лишь решил уволиться из жизни, потому что смерть – это хоть какое-то, но движение.
Я уже давно знал, что дверца на крышу никогда не запирается. Специально узнавал: ведь крыша – это такой же неотъемлемый атрибут мечты, как и само звездное небо. Я тысячу раз залезал на крышу моего девятиэтажного дома, садился в тени вентиляционной трубы, прислонясь к ее холодному кирпичному брюху, открывал взятое с собой пиво и, прихлебывая из банки, представлял, закрыв глаза, что мне доступна простыня звезд.
Для меня крыша, наверное, то же, что и умение уплетать рис палочками для мечтающего побывать в Японии. Крыша моего девятиэтажного дома – это ручка двери, ведущей к мечте.
Как обычно, дверца, легко поддавшись, громко и пронзительно пискнула на весь подъезд, ябедничая, что ее потревожили. Еще несколько железных ступеней лестницы – и я стою в пыльном, грязнющем, заваленном пустыми бутылками и бычками помещении наедине с механизмом, тягающим кабину лифта. Затхло, грязно, воняет ржавчиной и мазутом… Я поспешил преодолеть еще одну маленькую (всего в пять ступенек) лесенку, чтобы поскорей убраться от недовольного взгляда лифтовой махины.
День пасмурный – все небо затянуто тучами, холодный ветер, ощущение размешанного в воздухе дождя. Надеюсь, успею опередить первые капли. Тем более, что до заката осталось совсем немного, буквально минут десять-пятнадцать. Конечно, увидеть закат в такую погоду не получится. Но для меня это не беда – я научился чувствовать, когда солнце уходит освещать другую часть земли. Это умение выработалось годами ужаса и благоговения перед тьмой. Просто чувствую, что пора закрываться на все замки, спасаясь от не прошенных ночных гостей.
Почему я увольняюсь именно на закате? Не имею ни малейшего понятия. Просто знание, когда это должно произойти, лежало у меня в голове. Я лишь подошел и взял его, точно так же, как и знание, с какой стороны дома произойдет встреча с землей.
Мой балкон выходит на детский садик, а, точнее, на его тыльную сторону, на его зад, если так можно выразиться. Сетчатый забор, уберегающий малышей от большого и страшного мира, много громоздких деревьев и тропа, вытоптанная живущими в соседних домах людьми – вот и все, что я могу видеть со своего балкона на пятом этаже.
С самого «ранья», часиков в полседьмого-семь, когда я выкуриваю свою первую за пределами комнаты-крепости сигарету с кофейком, и вечером, до заката, я всегда вижу одно и то же – унылые, ели переставляющие ноги люди, ползущие с работы или на работу.
Из года в год я смотрю со своего пятого этажа на всегда одинаково уставших, опустошенных скукой и однообразием людей. Как они нехотя куда-то идут: бабки с кошелками, мамаши с сонными детьми, обшарпанные мужики.
Хуже всего то, что, если бы я прошелся по этой самой тропинке, вяло текущей между торцом дома и детского сада, бьюсь об заклад, для того, кто смотрит сверху, ничем бы не отличался от этих усталых, измученных, серых людей. Я смог бы влиться в их жиденький поток, как родной.
Именно поэтому я и решил погасить свой уголек об эту тропу-безысходность, чтобы хоть как-то оживить ее вялость. Вот до чего докатился – буду разукрашивать жизнь людей своей смертью. Чем не новости? Абсурд…
Оставалось минут пять. Я открыл банку пива, последнюю. Не в том смысле, что она осталось всего одна, а в том, что это банка последняя
Сидя, как обычно, опершись о вентиляционную трубу, я решил помечтать о звездном небе. Все было как всегда – разве что с той разницей, что обратно я спустился не по лестнице, забрав с собой пустую банку, а только лишь, сделав последний глоток, кинул банку здесь же, встал и в несколько шагов достигнув края, сиганул вниз…
Открыть глаза получилось не сразу. Сначала пришлось немного потерпеть неясно откуда взявшийся свет, назойливо стремящийся пробраться сквозь сомкнутые веки.
Я сидел на стуле. Конечно же, я не мог этого видеть, но ощущал вполне внятно, что сижу, что на стуле со спинкой, что босые ноги опираются на холодный пол, и еще… Что у меня ничего не болит, что могу шевелить руками-ногами, и что в голове прозрачно, словно в хрустальном бокале. Все это я мог ощущать. Хотя к перечисленному можно было добавить раздражение на противный свет и тяжелые веки.
Но, в конце концов, я-таки сумел их разлепить.
Так и есть! Я сидел в полуметре от самого обычного офисного стола, на котором стояла пепельница, настольная лампа, направленная мне в лицо, и лежала самая обычная авторучка.
Я поспешил опять зажмурить и прикрыл глаза ладонью.
– Выключите эту чертову лампу! – требовательно выплеснул я все скопившееся раздражение неизвестно на кого.
– А-а-а… Наш гость наконец таки проснулся, – послышался глухой, словно говорили изнутри запертого холодильника, голос.
– Извините нас за столь неприятное пробуждение, но мы не могли уже ждать, пока вы соизволите вернуться в реальность, – сказал совершенно другой голос. Казалось звук, прежде чем долететь до меня, прошел через водосточную трубу.
Я почувствовал, что лампу направили в другую сторону и открыл глаза.
С другой стороны стола виднелись два силуэта. В комнате было темновато (кроме лампы, свет ниоткуда не поступал – ни окон, ни двери). После яркого света глазам было необходимо привыкнуть, поэтому пришлось немного подождать, прежде чем я смог рассмотреть говоривших из холодильника и сквозь водосточную трубу людей.
Один из них был маленький и квадратный, как шкафчик, с растянутой во все угловатое лицо приторной улыбкой. Второй – длинный, точнее будет сказать, вытянутый, словно обычного человека взяли за руки и ноги и сильно потянули, а он, вытянувшись, как резина, таким и остался. Губы собранны трубочкой прямо над кадыком – у него словно и вовсе не было подбородка.
Оба были одеты в строгие черные костюмы с несуразно яркими галстуками. Тот, что был похож на тумбочку, носил кислотно-желтый, а смахивающий на трубу – в красно-фиолетовую клеточку.
«Да уж, ну и клоуны… – подумал я, – как в дешевеньком детективчике».
И на самом деле, две противоположности в строгих костюмах, стол, стул и лампа… Я обернулся, тьфу ты… Прямо за мной огромное, в полстены, зеркало. Точно малобюджетный фильм.
Все то время, пока я осматривался и размышлял, парочка молча, в полной неподвижности, так и стояла – квадратный липко улыбался, а вытянутый равнодушно смотрел сквозь меня, сложив губы в трубочку, словно собирался кого-то поцеловать.
– Э-э-э… – начал я, не зная, что и сказать, на ум как-то ничего путного не приходило, несмотря на нелепость происходящего. – А чего вы молчите?
– Ждем, пока ты не начнешь спрашивать, – сказал тот, что был похож на тумбочку.
– Хм… Хорошо. И так, кто вы такие? – задал я, как мне показалось, самый разумный вопрос из всех, что вообще можно было задать.
Вытянутый удовлетворенно кивнул, видимо оставшись довольным, что вопрос был задан по плану. Но ответил квадратный:
– Давайте для начала познакомимся.
– Давайте, – согласился я.
– Как тебя зовут, мы знаем, а вот как нас – тебе знать не обязательно, – звучал все такой же глухой голос квадратного.
– Так какое же это знакомство? – я искренне удивился. – Но мне же к вам как-то надо обращаться?!
– Хорошо, обращайся.
– Ка-а-ак? – я опять начал раздражаться! Уж слишком много пафоса в столь маленькой комнате на меня одного.
– Ну… На кого мы, по-твоему, больше всего похожи? – улыбаясь, сказал сильно смахивающий на тумбочку человек.
Я, даже не задумываясь, выпалил:
– Вот вы – на тумбочку, а вот вы – на водосточную трубу.
– ОКи. Меня будешь звать доктор Тумбочка, а моего коллегу – доктор Труба.
– Вы все это серьезно? – недоверчиво сощурился я, все больше и больше подозревая в возникшей ситуации розыгрыш.
– Абсолютно! – улыбаясь, но при этом с неподдельной деловитостью подтвердил доктор Тумбочка.
– А почему доктора? Я, было, подумал, что вы детективы из дерьмового сериальчика. Что-то типа «Гроза преступников Пупс и Жопс».
– Нет, мы не детективы. Мы оба врачи, – говорил Тумбочка, – Я – психиатр, а доктор Труба – хирург.
Доктор Труба кивнул, подписываясь под словами коллеги.
– Теперь хоть что-то становится на свои места, – сказал я сам себе.
– Значит, психиатр и хирург? – переспросил я.
Две противоположности одновременно кивнули.
– И значит, доктор Труба меня вылечил, а доктор Тумбочка призван вправить мне мозги, – попытался я предположить.
– Что-то вроде того, но не совсем… – улыбаясь, сказал доктор Тумбочка.
– Что значит «не совсем»?
– А то и значит… Что мы оба призваны занимать Вашим телом после Вашего суицида.
– После неудачной попытки, – поправил я психиатра.