Александр Разин – Прах великих империй (страница 2)

Он, сапожник, который ни разу не выезжал дальше городских предместий. Который не умеет держать меч и падает в обморок при виде крови – один раз, когда соседский кот притащил на порог перерезанную крысу. Который до сих пор, в семнадцать лет, вздрагивает, когда в полночь кто-то громко стучит в дверь.

Он, который боится попросить прибавки у заказчиков и спорит с кожевенником по три часа из-за каждого медяка.

Он собрался покорить мир.

Соседи называли его чудаком. Кто-то – блаженным. Старуха с третьего этажа – та, что каждое утро выносила помои прямо на улицу, не глядя, не попадёт ли в кого, – крестилась, когда проходила мимо его двери, и шептала: «У парня не все дома. Весь в отца».

Отец.

Тиль отложил шило и потёр переносицу. Прошло три года, а он всё ещё иногда ловил себя на том, что хочет спросить совета. Обернуться через плечо и сказать: «Пап, как ты думаешь, этот каблук слишком высокий? Пап, этот клиент говорит, что я завышаю цену… Пап, а правда, что в Эйноре снег идёт даже летом?»

А потом он вспоминал, что спрашивать не у кого.

Отец умер от каменной лихорадки, когда Тилю было четырнадцать. Болезнь пришла из шахт, куда отец иногда подрабатывал в сезон дождей. Сапожный промысел замирал, когда небо затягивало тучами и покупатели предпочитали сидеть дома, а не ходить по лужам в новой обуви. Тогда отец брал кирку и уходил в горы, к старым разработкам, где добывали руду для городских кузниц.

В последний раз он вернулся оттуда с жаром и кашлем, который не проходил три недели. Он промучился долго – так долго, что Тиль перестал считать дни. В последние дни отец уже не узнавал сына. Звал его каким-то чужим именем. Может быть, имя брата, который умер ещё до рождения Тиля. Может быть, имя, которое никто никогда не носил.

Мать ушла в храмовый приют через полгода. Соседки шептались, что не выдержала одиночества. Тиль не верил в это. Он верил, что она просто устала. Устала от нищеты, от вечно мокрых простыней, от того, что жизнь проходит в четырёх стенах, где единственное развлечение – считать, сколько дней осталось до выплаты долга мяснику.

Она приходила к нему дважды за эти три года.

В первый раз – принесла старые отцовские инструменты, которые он забыл забрать. Постояла на пороге, оглядела мастерскую, посмотрела на карту. Ничего не сказала. Ушла.

Во второй раз – просто постояла на улице, глядя в окно. Тиль делал вид, что не замечает. Она постояла минут десять и ушла.

Он не обижался. Он вообще старался не думать о ней.

– Господин сапожник!

Голос с улицы выдернул Тиля из мыслей. Он вытер руки о фартук, вздохнул и подошёл к двери.

На пороге стоял посыльный в ливрее герцогского дома. Мальчишка лет двенадцати, с красным от быстрого бега лицом и огромным свёртком в руках. Герб на ливрее – серебряный мост на синем поле – был вышит так искусно, что, казалось, вот-вот упадёт в воду.

– Господин сапожник, – выпалил посыльный, не отдышавшись. – Герцог требует. Забрать заказ. Сегодня. К обеду.

Тиль взглянул на свёрток. Он знал, что внутри. Сапоги для герцогского выезда. Из лучшей кожи – той самой, что он отбирал у кожевенника три часа, пока не нашёл кусок без единого изъяна. С серебряными пряжками – он сам вырезал для них деревянные формы, чтобы металл не царапал кожу. На двойной подошве, прошитой в три ряда, чтобы выдержать любую дорогу.

Он шил их две недели. Каждую строчку выверял по три раза. Вложил в них всё, что умел. Всё, чему научил его отец.

– Заказ готов, – сказал он. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. – Но деньги – вперёд. Как договаривались.

Посыльный сморщился, будто съел что-то кислое.

– Господин говорит, что сначала нужно проверить качество.

– Господин знает моё качество, – Тиль сложил руки на груди. – Я шью обувь для его дома третий год. Деньги – вперёд.

Мальчишка затоптался на месте, явно не зная, что делать. Он был молод для посыльного – наверное, сын кого-то из герцогской прислуги, которого нарядили в ливрею и отправили с поручением, потому что все взрослые были заняты подготовкой к выезду.

– Я передам, – буркнул он наконец и убежал, громко стуча по булыжникам.

Тиль закрыл дверь и прислонился к косяку.

Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что мог потерять заказ. Герцогский дом – это не просто деньги. Это имя. Репутация. Возможность получить заказы от других знатных домов, которые смотрят, кому герцог доверяет свою обувь. Если заказ пропадёт – пропадёт и всё это.

Но он помнил отцовское правило. Старый сапожник повторял его так часто, что Тиль выучил эти слова раньше, чем научился держать шило:

«Никогда не отдавай работу, пока не получил плату. Как только обувь на ногах заказчика – ты для него пустое место. Он уже получил своё. А ты? Ты остался с пустыми руками и надеждой, что он вспомнит о тебе, когда сапоги прохулятся. Не будь дураком. Деньги – вперёд».

Отец говорил это с такой уверенностью, будто сам никогда не нарушал этого правила. Но Тиль помнил, как однажды, когда он был совсем маленьким, в мастерскую ворвался пьяный солдат и разбил половину колодок, потому что отец посмел попросить плату за сапоги, которые сшил для его капитана. И капитан потом полгода не платил.

Тиль поднял голову. Карта висела на своём месте.

Он посмотрел на Эйнор, на Даскан, на Вольные Города. На империи, которые когда-нибудь падут к его ногам. И вдруг почувствовал, как смешно это выглядит.

Сапожник, который боится требовать плату за сапоги, мечтает покорить мир.

Он усмехнулся – криво, одними уголками губ – и вернулся к верстаку.

На столе ждал очередной башмак. Старый, потёртый, с прохудившейся подмёткой. Хозяин – торговец пряностями с Торговой улицы – принёс его утром и сказал: «Перетяни подошву, сапожник. И побыстрее. Мне завтра в дорогу».

Обычная работа для обычного сапожника из города, который даже не является столицей.

Тиль взял шило и подул на фитиль лампы. В мастерской было темно – окно выходило на север, и солнце сюда почти не заглядывало. Он работал при свете масляной лампы, которая висела над верстаком и коптила потолок. Жёлтый свет дрожал, отбрасывал прыгающие тени на стены, делал кожу золотистой, а воск – прозрачным, как мёд.

За окном туман медленно поднимался вверх, открывая черепичные крыши, узкие улочки и семь мостов, которые соединяли берега Ильма.

Город просыпался.

Торговцы открывали лавки, с грохотом отодвигая тяжёлые ставни. Носильщики тащили тюки к пристани, перекликаясь грубыми голосами. Дети гоняли тряпичный мяч по булыжной мостовой, и их крики разносились по кварталу, будоража собак и кошек. Где-то зазвонил колокол – на башне Гильдии Торговцев отбивали начало рабочего дня.

Жизнь шла своим чередом. И в этой жизни не было места для завоевателей.

Тиль вонзил шило в старую кожу, чувствуя, как инструмент проходит сквозь истончившийся материал, и начал работу.

ГЛАВА 2. КАРТА НА СТЕНЕ

Вечер опустился на Город Семи Мостов раньше обычного.

Туман, который днём немного рассеялся, вернулся с наступлением сумерек – плотный, липкий, он облеплял стены, забирался под крыши и гасил огни в окнах раньше, чем хозяева успевали зажечь свечи. Тиль работал при лампе. Жёлтый свет дрожал, отбрасывал прыгающие тени на карту, и от этого казалось, что нарисованные границы движутся – реки текут, горы дышат, города пульсируют.

Он работал дольше обычного. Герцогский посыльный так и не вернулся, и это значило только одно: заказ пропал. Денег не будет. А кожевеннику, у которого он брал лучшую кожу в долг, нужно было платить через три дня.

Тиль прокручивал в голове варианты.

Можно продать несколько пар готовой обуви, которые лежали на полке – те, что он шил на продажу в свободное время. Но покупателей на дорогую обувь сейчас мало – сезон дождей, люди сидят по домам. Можно заложить отцовские инструменты – но это в последнюю очередь, без них он вообще не сможет работать. Можно…

– Хватит, – сказал он вслух.

Голос в пустой мастерской прозвучал глухо, и Тиль поморщился. Разговаривать с самим собой – первый признак того, что с головой не всё в порядке. Соседка с третьего этажа, та, что крестилась при виде него, была права.

Он отложил шило и поднял голову.

Карта висела на своём месте.

Он смотрел на неё каждую ночь вот уже три года. С тех пор, как нашёл её на городской свалке.

Это было в первый год после смерти отца.

Тиль тогда едва сводил концы с концами. Мать ушла в приют, денег не было, заказов – кот наплакал. Он брался за любую работу, даже за ту, от которой отказывались другие мастера: чинил старые башмаки нищим за медяк, перетягивал подошвы для солдатской обуви, даже латал сёдла для конюшни на окраине.

Однажды он чистил сапоги моряку – высокому, заросшему щетиной мужику с руками, покрытыми татуировками. Моряк разговорился. Рассказывал о далёких землях, о странах, где деревья растут прямо из воды, а люди ездят на зверях с шеями длиннее, чем дом. О городах, построенных на спинах гигантских черепах. О пустынях, где по ночам поют камни.

Тиль слушал и представлял.

После того разговора он начал ходить на свалку. Она ютилась за Кожевенным кварталом, там, где город заканчивался и начинались пустыри, поросшие репейником и крапивой. Говорили, туда свозили всё, что больше не могло пригодиться городу: битую посуду, сломанную мебель, старые книги, ненужные вещи из домов, где кто-то умер и наследники спешили избавиться от чужой памяти.