Александр Райн – До мурашек. Об играх со временем, неосторожных желаниях и о ворчунах, вечно спасающих мир (страница 38)

Гена раскладывал топливо по коробкам, записывая в рабочую тетрадь вес и технические характеристики. В приёмный пункт не было проведено центральное отопление, и ему разрешалось взять из «прихода» не более пяти граммов для личного обогрева. Обычно он брал семейные фото или любовные письма – такие вещи горели хорошо и могли протапливать помещение до недели.

Для удобства Гена уселся в старое продавленное кресло из дерматина и, нацепив на нос очки, принялся изучать наиболее заинтересовавшие его экземпляры. Одному из них предстояла честь сгореть в его личном котле. Мужчина открывал старые фотоальбомы и внимательно разглядывал моменты чужой жизни и лица незнакомых ему людей.

– Может, вот эта? – спросил он у тишины, коснувшись кончиком пальца фотографии, на которой двое стариков сидели за праздничным столом. Кажется, это был юбилей их свадьбы – такие трогательные фото горят подолгу.

Он отложил цветную картонку в сторону и принялся смотреть дальше. Листы с рукописями Гена, не читая, убирал обратно. Как бы сильны те ни были, они никогда не горели в котлах.

С новогодних открыток на приёмщика глядели грустными глазами-бусинками снегири. На обороте обычно помещалось пару предложений с пожеланиями или стихи. Хорошие вещи, но не самые искренние – можно замёрзнуть до следующей приёмки.

За окном ветер пел свою смертельную песню, противно завывая в припевах. Пальцы на руках и ногах постепенно начинали болеть от остывающего воздуха, и Гена понял, что нужно поторопиться.

Наконец в руках у него задержалось что‑то стоящее. Красно-белый конверт – один из тех, что присылали с фронта. Потные пальцы оставили на нём неровные чёрные следы. Адреса отправителя не было, значился лишь получатель.

«Для дорогой и горячо любимой Марии», – прочёл про себя приёмщик и оторвал полоску бумаги сбоку. Затем он открыл дверцу котла и бросил полоску внутрь. Наружу тут же вырвался поток пламени, который опалил брови и щетину и заодно поджёг веник. Гена мгновенно захлопнул дверцу и бросился тушить пожар.

Стрелка температурного датчика поползла вверх, комната прогрелась минуты за три. Под оттаявшей дверью собралась немаленькая лужа, а сам Гена скинул с себя тулуп. Такого он явно не ожидал. Конверты обычно использовали для розжига и, как правило, целиком, но этим можно было топиться не одни сутки. Что же тогда в письме?

Он развернул смятый тетрадный лист и снова сел в кресло. На клетчатой бумаге плохо заточенным карандашом в спешке было нацарапано послание. Гена думал, что чтение займет несколько секунд, но затерялся среди леса букв на десять минут. Какой‑то мужчина написал это письмо дочери перед выходом в открытый бой за последнюю нефтяную вышку. Каждое слово пронизано болью и любовью – это было видно по тому, как сильно давили карандашом на бумагу и размашисто выводили буквы.

Мужчина писал от чистого сердца, и душа приёмщика разрывалась на части после каждой прочитанной точки. Он знал, чем закончилась та бойня: никто не выжил, а вышку сожгли.

Судя по тому, что конверт был запечатан, письмо так и не дошло до адресата, и, скорее всего, почта расплатилась им за обогрев. Гена аккуратно свернул листок и вложил обратно в конверт.

Нос противно щипало, а из глаз текло, словно иней в них растаял от поднявшейся в душе температуры. За столько лет работы в приёмном пункте Гена совсем очерствел и забыл, каково это – согреваться изнутри. Письмо растрогало его настолько, что сердце пылало сильнее любого костра и согревало тело лучше самого мощного котла.

Гена возненавидел себя за то, чем занимался. Он не раздумывая накинул на плечи тулуп, повязал поверх лица шарф и, как можно плотнее натянув на уши шапку, а на глаза – лыжные очки, вышел в ночь.

Он знал этот адрес. Дом, в котором жила дочь военного, находился в нескольких километрах от центрального рынка. Гена уверенно вышагивал, утопая по колено в свежевыросших сугробах, не чувствуя холода и усталости. Возможно, там уже никто не живёт. Возможно, и сама дочь давно на том свете – никто не мог этого знать. Но Гена твёрдо решил, что письмо не должно сгореть – оно обязано было попасть к адресату.

Охрана заметила приёмщика по камерам видеонаблюдения, и, когда тот незаметно попытался пройти через КПП, ему к затылку приставили дуло автомата.

– Ваша смена заканчивается в восемь утра, – прокричал через двойной слой шерсти охранник.

– Мне срочно нужно домой: соседи позвонили, сказали, что трубу прорвало, – соврал Гена и хотел было двинуть дальше, но ему не позволили.

– Сначала досмотр, – снова раздался голос, который еле перекрикивал тревожный вой ветра. Непослушание грозило дырой в затылке, и приёмщик повиновался приказу.

В будке охраны было ещё холоднее, чем в приёмном пункте. У них стоял старенький «Эмоцинатор‑700», а все служители порядка сидели, плотно укутавшись в тулупы, и без конца пили горячий кофе.

– Вывернуть карманы, – скомандовал старший смены.

Гена повиновался. Через минуту письмо лежало на столе, а на приёмщика составлялся рапорт. За воровство на предприятии минимальный срок был десять лет, но в неотапливаемых тюрьмах, как правило, жили не больше трёх. Гена пытался было объяснить ситуацию, но никто даже не слушал.

– Значит, так. Этого обратно в приёмник и проследить, чтобы он до утра свою работу сделал, а письмо – в вещдок.

– Что с конвертом? – спросил тот, кто задержал Гену.

– В котёл. Может, хоть на раз хватит чайник поставить, – скомандовал старший.

– Стойте! Нельзя в котёл! – закричал Гена и тут же получил прикладом под дых.

Он попытался ещё раз предупредить, но его не послушали. В последний момент Гена сорвался с места и, схватив письмо со стола, выпрыгнул на улицу в ближайший сугроб. Раздался такой взрыв, что у будки снесло крышу.

Трое охранников, не успев даже понять, что произошло, превратились в обугленные скелеты. Гена катался в снегу, сбивая поедавшее его тулуп пламя, но одежду спасти не удалось. Через минуту он встал на ноги и побежал прочь от комбината.

До адреса Гена добрался к утру. Всю дорогу его согревали мысли о необходимости доставить письмо, и, как только он опустил его в почтовый ящик, тут же выдохнул с облегчением.

Выполнив миссию, он пустился назад, чтобы успеть сдать смену и рассказать свою версию произошедшего ночью.

Его полностью оправдали, изучив материалы дела и записи с камер наблюдения внутри будки охраны. Письмо оказалось слишком большой платой за коммунальные услуги, и его не имели права изымать у почтового отделения полностью. Гене присвоили орден Почётного труженика комбината – посмертно.

Гена не смог пройти и десяти шагов, покинув подъезд адресата. Врач сказал, что он должен был замёрзнуть ещё ночью, когда покинул КПП. Без тулупа пешком нельзя преодолеть такое расстояние, но он как‑то смог. Приёмщика нашли рано утром, спящего вечным сном в одном из сугробов. На его лице сияла умиротворённая улыбка, а на ресницах кристаллами блестел лазурный иней.

Игра

– Там эти два нищеброда снова припёрлись. Сделай чёрный чай и дай эту фигню… – щёлкала пальцами официантка Даша, вспоминая слово.

– Нарды? – спросил бармен.

– Наверное. В общем, ты меня понял.

– Вот ваш чай, – Даша поставила на стол чайник и две пиалы. – Может, кальянщика позвать?

– Нет, спасибо, – улыбнулся тот, у которого была белая, как первый снег, борода. – А сахар есть?

– Да, минуту, сейчас принесу. Для вас что‑нибудь нужно? – фальшиво улыбнулась она, обращаясь уже к чернобородому старцу с хищными глазами. Но тот лишь помотал головой, и Даша, забрав нетронутое меню, тут же развернулась к другому столику.

– Хорошая девочка, – сказал белобородый.

– Лицемерка, – отозвался его товарищ.

– Не обольщайся, – подмигнул ему белобородый. – Она просто на работе такая раздражительная. На самом деле у неё очень доброе сердце. Помогает пожилой соседке: ходит за продуктами, в аптеку, готовит обед, – он бросил кости, и те, как всегда, остановились на дубле из двух троек. – Люблю троицу, – улыбнулся белобородый и снял первую фишку с «головы».

– Ходит, готовит, стирает, а сама уже в завещании на квартиру стоит первой в очереди, – чернобородый разлил чай по пиалам, сгрёб кости в ладонь, а затем сделал ход: выпал дубль из двух шестёрок.

– Свою она вряд ли купит на зарплату официантки, а муж её будущий вообще будет десять лет со своим бизнесом прогорать. Зато они удочерят двух девочек, которые будут жить в отдельной комнате. А у этой старушки никого, кроме дальних родственников, – белобородый снова бросил кости и сделал новый ход.

– Так‑то оно так, – чернобородый отпил из пиалы, обжег нёбо и причмокнул от удовольствия, – да вот только удочерит она их ради пособия и материнского капитала.

– Поначалу да – чтобы помочь мужу с бизнесом. Но она так полюбит этих детей, что потом будет уделять им всё своё время и вырастит нормальных, здоровых людей. Одна станет хорошим врачом… – белобородый подул на чай, но не решился сделать глоток.

– А вторая будет заниматься экономическими махинациями, – блеснула искра в глазах чернобородого. Он снова взял кости в руки и подул на них на удачу.

– Вань, вот чего они сюда вечно ходят? – спросила Даша, подойдя к бармену. – У нас тут такое приличное заведение. Люди делают выручку, оставляют чаевые, а эти… – она посмотрела в сторону стариков. – Никакой пользы. Занимают стол на весь вечер, пьют только чай и пялятся на доску. А мне деньги нужны… У меня один холодильник на двоих.