Александр Пыпин – Русское масонство. Символы, принципы и ритуалы тайного общества в эпоху Екатерины II и Александра I (страница 2)

Назидательность этого рода имеет всякая история или всякая историческая книга, которая рассказывает не одну внешнюю смену фактов, но затрагивает внутреннюю жизнь человеческого общества. В самом деле, как ни бесконечно разнообразие исторических явлений, как ни различна бывает обстановка исторического процесса, которую производят раса или нация, географическая местность, климат, предания, религия, правление, формы общественной жизни, нравы и т. д., но самый внутренний процесс до замечательной степени единообразен и прост по своей сущности, потому что он весь построен на физических и нравственных потребностях человеческой природы, а эта природа везде одна и та же. Для тех, кто способен понимать уроки истории, может быть чрезвычайно поучительна и история Англии, Германии или Франции, и даже Турции или Бухары. Но естественно, что история отечественная, изложенная в упомянутом смысле, имеет для нас высокую степень этого интереса и назидательности, потому что передает судьбу народа, личностей и идей, совершавшуюся если не при совершенно тех же, то при значительной доле тех же самых условий, в каких совершается наша судьба и судьба наших идей. Не говорим уже о том, что естественная привязанность к своему сообщает нам несравненно большую степень восприимчивости и участия к историческим событиям, идеям и личностям нашего народа.

Такой исторический интерес и поучительность представляет и масонское движение XVIII столетия, в котором наиболее заметно выдвигается личность Новикова.

Общий исторический смысл этого движения состоит в том, что оно было одним из первых проявлений общественной инициативы, или самодеятельности, и вместе одним из многих фактов европейского влияния, начавшего сильно действовать на русскую жизнь, в особенности с Петра Великого. Эта общественная инициатива была совершенно последовательным результатом реформы; это было доказательство, что реформа действительно возбудила умственную жизнь в самом обществе, которое стало искать себе деятельности в силу тех новых понятий, какие были принесены преобразованием. Общество начало выходить из того патриархального периода, где оно совершенно подчинялось государству, где безраздельное господство последнего держалось средневековой патриархальностью понятий, общих и самой власти, и всем классам нации. Новая улучшенная жизнь, начавшаяся с реформой, естественно возбуждала новый разряд понятий, которые по необходимости расходились с патриархальными преданиями, новые нравственные представления, которые не были знакомы старой жизни. В обществе являются признаки самосознания; оно перестает видеть за собой одно только служебное назначение, начинает чувствовать потребность и обязанность самостоятельной деятельности. Это новое возбуждение выразилось главным образом возникновением новой литературы и масонским движением. И то и другое были собственным делом общества, где оно само отыскивало себе цели и образцы, употребляло свой труд материальный и нравственный, стремилось к национальному благу своими путями. Впоследствии оказалось и у нас, что стремления общества не совпадали с данной формой государства, – последнее вообще упорно поддерживало старые традиции власти, но на первое время общество не доходило и не могло дойти до этого сознания: его собственные труды только что начинались, оно ставило первые элементарные вопросы общественной нравственности и не думало нисколько противиться существующим порядкам. Такой смысл имело первое масонство, которое даже в своих европейских источниках в числе первых своих принципов ставило полное повиновение предержащим властям, воле их оно подчиняло даже собственное существование. Но сама власть уже в это время заявила, впрочем, некоторую подозрительность. Тем не менее ложи, слишком невинные в этом отношении, продолжали существовать, и первые слабые признаки политической мысли можно уследить в них разве только за последние годы их существования в XVIII столетии.

Естественно было, что и самую форму новой деятельности общество заимствовало из Западной Европы; там взяло оно образцы для своей новой литературы; оттуда переняло масонские ложи. И в XVIII столетии, и теперь много говорили в осуждение этой подражательности; но эти осуждении совершенно забывают об истории. Невозможно было требовать, чтобы люди, только что покидавшие патриархальную грубость, в состоянии были производить оригинальные создания в умственной и нравственной области, чтобы они надолго не подчинились высшему развитию других народов. К сожалению, мы и до сих пор должны слишком часто убеждаться в том, что если не недостаток самостоятельных дарований, то недостаток простора общественных условий до сих пор держит русскую мысль и русскую литературу в состоянии бессилия, которое неизбежно продолжает ее подчиненность и незначительность в сравнении с независимыми литературами Европы. Признак развития и возникающей силы заключался, в первой половине XVIII столетия, уже в самом порыве к новому содержанию, а это содержание, по исторической неизбежности, не могло быть иное, как европейское.

Заимствование, выразившееся в масонстве, было не вполне удачно отчасти потому же, почему было неудачно и многое в заимствованиях литературы, хотя эта последняя и была ограничена внешними стеснениями, но всего больше ее недостатки происходили от ее собственного младенчества: ей не были под силу лучшие и смелейшие создания европейской мысли, вследствие низкого уровня образования. В масонском движении тот же недостаток образования дозволил войти многим худшим формам масонства и не давал возможности проникнуть и утвердиться лучшим, возбуждая против них подозрения и ненависть. Так пришло к нам строгое наблюдение, мартинизм, розенкрейцерство, но не имели места иллюминатство и другие более рациональные ветви масонства, развившиеся под влиянием «просвещения»[3]. Дело в том, что эти последние требовали большого умственного развития, больше духа критики относительно настоящего, более высокого развития нравственных идеалов.

Как ни было скромно русское масонское движение, оно вызвало в массе, по-видимому, сильную вражду. Франкмасон, в понятиях грубейшей массы общества, казался врагом религии и врагом общества; «фармазонство» стало синонимом какой-то злонамеренности, которую, впрочем, не умели ясно определить его противники. Эта ненависть была одним из многих проявлений того застоявшегося невежества, которое враждебно относилось ко всяким нововведениям; масонство в особенности своими странными формами возбуждало благочестивый страх людей, которые в его обрядах увидели не что иное, как служение Антихристу. Другого рода вражду испытывало масонское движение со стороны правительства. Так же как масса, правительство не могло вынести этого необычного движения в обществе, за которым не признавалось никаких прав на какую-либо самостоятельность. Оно смотрело сначала сквозь пальцы на заведение лож, на масонские собрания, потому что видело в этом только моду и забаву; но, как только оно стало подозревать в этом движении нечто серьезное и независимое, не могло простить ему этого и начало преследование, исполненное крайней нетерпимости. Его собственные опасения приписали деятельности Новикова политическую важность, которой она никогда не имела, и Новиков без всякого суда был заключен в крепость, все учреждения московского кружка были уничтожены…

Но дело Новикова не осталось бесплодно. Мы крайне далеки вообще от понятий Новикова; многое из них для нас совершенно антипатично, потому что вело не к просвещению, а к обскурантизму, – но, несмотря на то, за ним остается заслуга для русского образования. Как вообще в масонском движении, так и в деятельности Новикова было много ложного и ограниченного, но важно в них было именно пробуждение общественного сознания, возникновение нравственных требований, которых еще не знало прежнее общество, важны были первые опыты самостоятельной мысли, которые могли быть неудовлетворительны, но давали начало для дальнейшего развития. Это был действительно первый пример общественной инициативы, в развитии которой заключалась вся будущность общества. Энергия, которую Новиков обнаружил в своих образовательно-масонских трудах, дружное содействие его сотрудников, значительное влияние на общество свидетельствовали о глубоком убеждении, которое руководило этими людьми, и вместе о силе той общественной потребности, которая обнаруживалась в этом движении.

Масонское движение вообще и деятельность московского кружка окончились преследованием, в котором следует, конечно, видеть не случайное обстоятельство, вызванное одними личными условиями и соображениями, а естественное столкновение общественной инициативы с властью, которая в то время видела в ней нарушение своего авторитета. По старым нравам власть оберегала неприкосновенность этого авторитета столь сурово, что малейшее движение общества, выходившее из рамок ее собственных предписаний, казалось ей непокорством, требующим строгой казни. В наше время уже нет спора о том, на чьей стороне была правда в этом столкновении. Никому не приходит в голову обвинять Новикова, напротив, ему, несомненно, принадлежат все сочувствия, и сами панегиристы императрицы Екатерины ищут только объяснений руководивших ею мотивов, а не оправдания ее решений. Несмотря на преследование, историческая жизнь взяла свое. Преследование не убило сущности его стремлений; напротив, общественная самодеятельность с тех пор развивается все шире; самое учение Новикова не погибло под ударами, потому что несколько лет спустя его школа снова выставила свое знамя, – к сожалению, даже в такое время, когда можно было оставить это учение, – и старое поколение мистиков нашло в преследовании только новую опору для своего позднейшего влияния. Таким образом, еще раз была доказана бесплодность преследования там, где шло дело об исторической потребности; оно действовало в слишком тесно понятом интересе власти, не принесло ей никакой победы и причинило положительный вред обществу, потому что много отдельных личных сил было подорвано, многих оно, несомненно, запугало; к самой себе власть внушила лишнее недоверие.