Александр Пушкин – Пепельный крест (страница 13)

Он мало что помнил о девяти годах, предшествовавших чуме, из‐за которой он попал к доминиканцам. Он снова и снова видел мужчину в длинном черном плаще: тот шагал по смрадным улицам городов и оборачивался, проверяя, не отстал ли от него сын. Но обращенное к Антонену лицо было закрыто кожаной маской с вшитыми в нее стеклянными глазами. “Не приближайся ко мне” – слышался голос отца, когда Антонен пугался и ускорял шаг, чтобы его догнать.

“Не приближайся ко мне”. Единственные слова, оставленные отцом ему в наследство. Теперь, когда он чувствовал, что после возвращения в обитель братья стали сторониться его, эти слова громче звучали у него в голове.

Приор, погруженный в задумчивость, ждал его у входа в скрипторий. Антонену были знакомы его молчаливые блуждания по закоулкам собственных мыслей. Теперь ему хватало смелости их прерывать.

– Путешествия куда, святой отец?

Приор поднял на писца усталый взгляд:

– В Крым, Антонен. В маленький город на Востоке. В Каффу[6].

– Гийом!

Ризничий вынырнул из полутьмы и подошел к скрипторию. Но приор жестом успокоил его.

– Понимаешь, Антонен, Жан знает эту историю и беспокоится. Но я рассказываю только о пережитых событиях. Историки однажды о них напишут. Не пиши ничего, кроме дат и названий. Остальное будет полезно только для тебя, чтобы ты ясно понимал, что мне хочется записать и оставить на веленевой коже.

– Каффа? – снова заговорил Антонен, повторявший про себя это название: в его воображении оно хлопало, как парус корабля, на котором он мечтал однажды куда‐нибудь уплыть.

– Да, генуэзская фактория на Черном море. На Великом шелковом пути.

Антонен развернул лист простого пергамента, на котором делал заметки, и окунул перо в обычные бледные чернила.

Генуэзская дорога связывала Каффу с Китаем. Она была безопасной. Татары заставили соблюдать мир, убивая без разбору, и обеспечили защиту торговли. Для итальянских купцов это было долгое путешествие через Азовское море из Каффы на северо-восток, в Тану[7], а оттуда – бесконечный путь на повозках, запряженных быками, потом верблюдами, ослами и мулами, через засушливые степи и горы.

– Каффа – запомни это название.

Гийом произнес его по буквам с паузами после каждой: так он всегда проговаривал незнакомые слова, которые предстояло написать на велени. Потом снова замолчал.

– Святой отец, а что произошло в Каффе? – спросил Антонен.

– Я тебе скажу, брат Антонен, – отозвался приор, – но сначала я хотел бы помолиться с тобой и Жаном.

Ризничий привел в порядок свечи, горевшие на решетках вдоль стен скриптория. Жар пламени вытапливал углубления в воске, и края загибались к фитилю. Приор отодвигал раскаленный воск и расправлял фитили. Порой он держал пламя между пальцами, словно перо, застывая на несколько мгновений, как будто его кожа была нечувствительна к огню, как у саламандры.

Антонен встал на колени рядом со столиком для письма, ожидая, что будет дальше.

– Я хотел бы помолиться за брата, которого нет с нами, – заявил приор.

Антонен поднял глаза. Ризничий и приор Гийом сложили руки и стали тихо читать псалом утешения[8]. Антонен смотрел на них, как на двух чужаков, совершавших непонятный ему обряд. Между тем он знал слова псалма, но они от него ускользали. Его ладони не хотели складываться, как будто считали, что он недостоин молитвы.

Гийом и ризничий молились с закрытыми глазами, однако он ощущал на себе их взгляды и тяжесть взглядов всех своих братьев. И тогда его глаза внезапно наполнились слезами, к горлу подступили рыдания, и он начал по‐детски всхлипывать, не сумев сдержаться или затаиться. Дочитав псалом, приор увидел, что по щекам Антонена текут слезы, и подождал, пока они высохнут. Потом, после долгого молчания, спокойным голосом произнес:

– Сейчас я расскажу тебе, что случилось в Каффе.

Глава 10

Veritas

– Я старел. Мне исполнилось сорок шесть лет, и я хотел пожить в других краях. Орден дал согласие. Наконец мне можно было поехать в главный храм в Каффе, откуда проповедники Евангелия отправлялись на Восток. Я хотел стать миссионером, Антонен, чтобы нести Слово Божие на краю света, далеко от Франции, где моя вера потеряла прочность.

На самом деле я хотел стать миссионером для самого себя, для того чтобы снова обратиться к вере вдали от всего, что я знал, и слушать только звуки пустыни.

Генуэзская галера доставила нас с сопровождавшим меня молодым доминиканцем на первую остановку. Ему, как и мне, не терпелось отправиться дальше на Восток. Но судьба решила иначе. Ворота Каффы едва открылись, чтобы вновь захлопнуться за нами. Татары напали на факторию. Торговцы перестали платить им пошлину. Запах богатств Шелкового пути вскружил головы итальянским и византийским купцам. Незадолго до того их жадность разрушила столетний мир, устоявший перед варварскими племенами. Ходили слухи, что генуэзцы начали торговать рабами с египетским султаном-мамлюком, лишив ордынцев рабочих рук и пополнения для армии. Первая осада, предпринятая за год до нашего прибытия, была прорвана. Защитники города одержали великую победу. Но войска Золотой Орды не были разбиты и вернулись к стенам Каффы.

Я ни разу в жизни не видел татар. Один монах описывал их как демонов, которых сатана насылает на нас, чтобы наказать Европу за ее грехи. Греки недаром назвали их именем, которым обозначали самые мрачные глубины ада – Тартар.

Я предполагал, что более чем на два дня не задержусь в этом городке, где благоденствовали лишь торговцы. А остался на два года. Два года осады, за время которых я ни разу не голодал. Рядом было море, оно давало нам пропитание, а закаленная в боях городская стража под командованием отличных офицеров обеспечивала нашу защиту. Но эти месяцы принесли погибель.

Татарская армия подошла в начале 1345 года со стороны пустыни.

Жители города собрались на двойной крепостной стене с башнями. Дозорные сообщили о приближении песчаной бури, одной из тех, что нередко случаются к востоку от великих проливов. Понадобилось несколько часов, чтобы понять, что гигантские облака пыли, летевшие в сторону города, поднимало до самого неба конное татарское войско. На нас неслась гора пыли.

Армия была огромна, она покрывала всю пустыню. Над цитаделью повисла глубокая тишина, словно в храме. Мужчины клали руки на крепостную стену, проверяя, надежно ли она их защищает, как будто эти камни были священными. А мы, бедные братья Христовы, единственные, кто мог явить Его милосердие перед лицом этой невероятной мощи, чувствовали тревогу этих людей и их потребность в духовной поддержке, тяжким бременем ложившейся на наши плечи.

Приор замолчал и ласково улыбнулся Антонену, который стоял у столика, подняв сухое перо и не зная, что писать.

– Сядь, Жан скажет, когда нужно будет записывать.

Они выпили немного воды.

– Хочешь знать, что собой представляют татары, Антонен?

Молодой монах ждал, не сводя глаз с губ приора.

– Они похожи на охотничьих псов. Они сливаются воедино, как свора собак, одетые в доспехи из вываренной кожи, не закрывающие рук, в войлочные шапки, надвинутые до самых глаз, они бьют голыми ляжками по бокам своих лошадей с длинными гривами, менее крупных, чем в наших краях, и тяжело нагруженных, словно быки. Их грудь украшает металлическая бахрома, она развевается, рассыпая солнечные блики по латам. Из окровавленных мешков, притороченных к седлу, торчат сабли и короткие копья. Они сверкают, Антонен, они притягивают солнце и стреляют его лучами. Татары несут в себе энергию неба.

Молва гласит, что они всегда в движении и даже спят в седле, на полном скаку. Но в тот день воины не двигались. Всадники собрались поодаль от стен и замерли, как охотничьи псы, сделавшие стойку. Сзади, обступив плотной массой запряженные верблюдами повозки и ощетинившись копьями, подтянулись пешие воины. Ни один всадник не нарушил строй, рабы сами разбили лагерь. Никто не мог понять, почему это войско замерло у наших стен.

Татары ждали знака.

Рассказывали, будто одна из их армий целый год стояла у ворот некоего города, ожидая божественного знамения, чтобы пойти на штурм. Жители могли спокойно выходить и без опаски прогуливаться прямо перед их лошадьми и даже их трогать, словно это были соляные изваяния посреди пустыни.

На самом деле, я думаю, татары хотели вывести врагов из равновесия. И это правда, ожидание сводило осажденных с ума.

Первые воинственные песни донеслись до нас лишь спустя два дня. Мы слышали слаженные, очень низкие голоса, горловые звуки почти без модуляций. Они немного напоминали песнопения наших монахов, однако пробуждали лишь животную, дикую силу.

Вооруженные пиками пешие воины подбежали к всадникам и запрыгнули на крупы лошадей. Наших солдат напугали эти пары воинов на одном коне. Уже не разглядеть было человеческих фигур, они напоминали демонов о двух телах, и их были сотни. Перед такой ордой защита Каффы казалась ненадежной. Со времени последней осады укрепления местами были усилены. Генуя прислала корабли, груженные камнем. В самых уязвимых местах толщину стен увеличили вдвое, ворота укрепили аркбутанами.

Помимо солдат, население Каффы состояло из торговцев, наемников и толпы авантюристов со всех уголков Европы и Азии, решивших обогатиться на Шелковом пути. Там были греки, латиняне, евреи, армяне, турки. Как только стало известно о передвижениях войск на границах Золотой Орды, вся эта толпа немедленно принялась за работы по укреплению цитадели, и в сердцах этих чужих друг другу людей возникло чувство единства. Выковалось братство. Под песни воинов женщины разожгли огонь под медными котлами на вершинах башен, масло закипало, и все были готовы сражаться.