Александр Пушкин – Медный Всадник. Поэмы (страница 5)

Идея завоевания и замирения Кавказа, несомненно, занимала Пушкина. Вот фрагмент из письма к брату (24 сентября 1820 года): «Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои — излишними. Должно надеяться, что завоеванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах — и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии». Однако и здесь есть сложный подтекст: Ермолов, который особенно прославляется Пушкиным, в декабристских кругах воспринимался как потенциальный союзник борющейся за свободу Греции и, возможно, будущий освободитель России.

Не надо к тому же забывать, что для Пушкина даже «просвещение» — не абсолютное благо. В стихотворении «К морю» просвещение ставится наравне с тиранией. Утрата «дикости» в некотором смысле равнозначна утрате невинности (чему, собственно, посвящены «Цыганы»). Лишь в «диком» мире может современный Пушкину человек обрести эскапистскую свободу, но и она непрочна.

Главный «имперский» текст Пушкина — «Полтава». Глава сепаратистского украинского движения — для Пушкина лишь «изменник русского царя», причем Пушкин не верит и в искренность украинского патриотизма Мазепы. В этом отличие «Полтавы» даже от «Клеветникам России» и «Бородинской годовщины» — стихотворений, где Пушкин признает субъектность польских повстанцев и наличие у них собственной правды. Можно долго рассуждать о политических и культурных причинах такого видения Пушкиным истории и об адекватности восприятия личности Мазепы (который и в самом деле не был рыцарем без страха и упрека). Однако важный нюанс в том, что Мазепа у Пушкина — человек, пожертвовавший ради борьбы за власть своим поэтическим даром и поставивший месть выше любви. Таким образом, и здесь возникает мотив свободы как частного бытия, «тайной свободы», которой противостоят как империя, так и борцы с ней.

Наконец, центральным оказывается этот мотив в «Медном всаднике», в котором величию имперских свершений противопоставляется принесенная ради него в жертву частная жизнь, мечта о «приюте смиренном и простом», та базовая, фундаментальная свобода и независимость человека, которая для Пушкина является высшей ценностью. В то же время Петру противостоит «стихия», бунт бессознательных природных сил, «порабощенных» человеческой волей. У этого спора нет завершения, в нем нет правых и виноватых.

КОМУ ПОСВЯЩЕНЫ ПОЭМЫ?

Посвящения есть у двух поэм. «Кавказский пленник» посвящен Николаю Николаевичу Раевскому-младшему (1801–1843), сыну героя Отечественной войны 1812 года, генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского-старшего (1771–1829), впоследствии генерал-лейтенанту. С семьей Раевских Пушкин в 1820 году совершил путешествие на Кавказ. С детьми генерала Раевского его связывали разнообразные отношения. Екатерина Раевская (1797–1885) — адресат нескольких любовных стихотворений Пушкина, с Александром Раевским (1795–1868), интриги которого стали одной из причин конфликта Пушкина с генералом Воронцовым и его удаления из Одессы, связаны стихотворения «Демон» и «Коварность». Однако Николай Раевский был наиболее близок Пушкину.

В посвящении упоминается легенда о том, что в сражении при Гощевой в 1812 году генерала Раевского, ведущего войска в атаку, сопровождали его сыновья, в том числе 11-летний Николай. Сам генерал отрицал это.

Пьер Дени Мартен. Полтавское сражение. 1726 год{8}

«Полтава» посвящена женщине, которую биографы называют «утаенной любовью Пушкина» и с которой связано еще несколько текстов. По одной из версий, это еще одна сестра Николая Раевского-младшего — Мария (1805–1863), по мужу Волконская. В 1828–1829 годах она находилась в Сибири, куда последовала за осужденным мужем-декабристом. Возможно, слова «печальная пустыня» намекают на это. Но эта версия многими исследователями подвергается сомнению.

ЧТО БЫЛО С ЖАНРОМ ПОЭМЫ ПОСЛЕ ПУШКИНА?

Сверстники Пушкина (в том числе Баратынский) восприняли его модель поэмы. Недооцененные при жизни автора поэмы (прежде всего «Полтава») были канонизированы позднее. Лермонтов в юношеских поэмах откровенно подражает Пушкину, а в зрелый период развивает заданный им тип лироэпического повествования. При всем величии «Демона» и «Мцыри» эти поэмы укладываются в заданные Пушкиным границы. Линию «Графа Нулина» и «Домика в Коломне» продолжает лермонтовская «Тамбовская казначейша». Резкий поворот делает лишь Некрасов, который в своих главных поэмах — «Кому на Руси жить хорошо» и «Мороз, Красный нос» ломает основные каноны пушкинской романтической поэмы. В первом случае он отказывается от сквозного сюжета и главного героя, превращая поэму в своего рода «репортаж» со вставными новеллами, во втором с невероятной смелостью экспериментирует с композицией и ритмом.

В XX веке этот разрыв углубляется. Поэма либо приобретает чисто лирический характер (у раннего Маяковского, у Цветаевой), либо сводится к автобиографическому повествованию («Возмездие» Блока, «Младенчество» Вячеслава Иванова, «Первое свидание» Андрея Белого), либо приобретает черты коллажа («Двенадцать» Блока, «Форель разбивает лед» Кузмина). Обращение к пушкинскому типу поэмы происходит лишь в порядке стилизации (у Бориса Садовского и молодого Набокова).

Тем не менее поэмы Пушкина остаются в русской культуре базовым, исходным образцом жанра.

Посвящение

Для вас, души моей царицы,

Красавицы, для вас одних

Времен минувших небылицы,

В часы досугов золотых,

Под шепот старины болтливой,

Рукою верной я писал;

Примите ж вы мой труд игривый!

Ничьих не требуя похвал,

Счастлив уж я надеждой сладкой,

Что дева с трепетом любви

Посмотрит, может быть, украдкой

На песни грешные мои.

Песнь первая

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Всё ходит по цепи кругом;

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит;

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;

Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных

Чредой из вод выходят ясных,

И с ними дядька их морской;

Там королевич мимоходом

Пленяет грозного царя;

Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несет богатыря;

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит;

Там ступа с Бабою Ягой

Идет, бредет сама собой;

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русский дух… там Русью пахнет!

И там я был, и мед я пил;

У моря видел дуб зеленый;

Под ним сидел, и кот ученый

Свои мне сказки говорил.

Одну я помню: сказку эту

Поведаю теперь я свету…

Дела давно минувших дней,