Александр Прозоров – Слово шамана (страница 43)
– Сколько душ полегло, – перекрестился Варлам. – Сколько судеб человеческих…
Татары же, словно и не заметив случившейся схватки, опять начали осыпать обоз длинными трехперыми стрелами.
– Ефрем, – подозвал холопа Батов. – Поезжай к обозу. Там у басурман запасные копья лежали. Привези несколько штук мне, и тем, кто в сшибке потерял. Чую я, еще не раз нам вперед идти придется.
Воевода Батов оказался прав – в этот день еще два раза ему пришлось вести боярских детей в сшибку, нанося удар железным кулаком кованой конницы поперек татарских порядков, давая стрельцам время перебить прорвавшихся на телеги нехристей и перезарядить пищали для новых залпов. Сражение затихло только в полной темноте, когда степняки перестали различать, куда им пускать стрелы, а стрельцам приходилось громыхать из своих стволов только на слух, выплевывая заряды картечи в ту сторону, откуда им мерещился плеск воды.
Единственное, что было хорошо в этот вечер – так это вдосталь парного конского мяса, вдосталь пресной воды (выше брода, разумеется), и в достатке дров. Вдоль реки, по обоим берегам Миуса, на пару десятков саженей от реки тянулись густые лесистые заросли.
Новое утро оба войска встретили точно так же, как и накануне – составленный в круг обоз, кованая конница по сторонам, стрельцы внутри. Крымчане – по ту сторону реки, за нешироким бродом, на который хищно смотрят тысячи пищальных стволов.
Правда, к татарам опять подошли свежие тысячи, и дождь из стрел обрушился на легкое русское укрепление с новой силой. Но стрельцы, с помощью Божией и оскольского боярского ополчения выдержали и этот день.
К третьему утру Миус поднялся выше, чем на сажень, а завал из мертвых тел начал издавать устрашающее зловоние, заставившее сбежаться к месту битвы тысячи крыс, чьи маленькие черные глазки постоянно теперь выглядывали из травы, из прибрежных зарослей и даже с веток деревьев. Татары по обыкновению с самого утра начали обстрел обоза, но неожиданно на берег между повозками и бродом выехали три с половиной тысячи бояр, что оставались под рукой Даниила Федоровича Адашева, и стали метать ответные стрелы. Стрельцы под их прикрытием принялись торопливо разбирать укрепление – растаскивать и запрягать повозки, выстраивать их в длинную строенную колонну.
Татары, учуяв неладное, ринулись в очередную атаку, скача прямо по загромождающим брод мертвым телам. Боярская конница шарахнулась в стороны, открыв ровные ряды выстроившихся стрельцов. Грянувший залп уже в который раз снес ряды атакующих и напугал тех, что шли следом. Кованая конница снова сомкнулась перед бродом, позволяя прилетающим издалека стрелам бессильно чиркать по кольчугам и куякам. Правда, некоторые из вестниц смерти все-таки поражали коней – бояре спрыгивали с седел, снимали седла и, громко ругая басурман, отправлялись к обозу. Заводных и трофейных лошадей у русского войска имелось в достатке.
Опасаясь новой ловушки, татары больше не рискнули кидаться через брод, пока обоз не тронулся в путь, и кованая конница не ушла с дороги.
Только теперь воевода правого крыла понял, о чем думал государев дьяк все последние дни: пустив усталых и измученных ополченцев Варлама Батова вперед, боярин Адашев с тремя с половиной тысячами витязей, имеющих полные колчаны стрел и нерастраченные силы, прикрывал спину уходящего обоза от постоянно наскакивающих со всех сторон степняков.
В это самое время к Бахчи-сараю, сопровождаемый пятью сотнями янычар и султанским наместником прибыл досточтимый Касим-паша. Он спустился с чисто белого арабского жеребца, отдав его повод специально возимому с собой конюшему, но во дворец входить не поторопился, немного прогулявшись по узкой извилистой дороге, тянущейся вдоль горного обрыва.
Столица Крымского ханства надежно пряталась в лабиринте нешироких зеленых долин, ущелий и проходов, образованных множеством высоченных столовых гор, и без знающего проводника проникнуть к сердцу страны было совершенно невозможно. С другой стороны, плодородные зеленые долины позволяли укрыть здесь огромные массы войск, не беспокоясь о пропитании коней – а значит, и всей армии.
Вот и сейчас саженях в ста ниже дороги, на широкой прогалине, образовавшейся на стыке между трех гор, раскинулось лагерем не менее пяти тысяч воинов при почти десятитысячном табуне, разбитом на три части и пасущимся совсем рядом, в пределах прямой видимости.
Касим-паша задумчиво оглянулся на спутника, и султанский наместник поспешил его успокоить:
– Он сейчас поднимется засвидетельствовать свое почтение.
Военачальник кивнул и указал на вырубленный в скале город, что возвышался перед ним через долину, на расстоянии полуверсты – но даже на таком расстоянии, чтобы увидеть верх отвесной стены с редкими окнами приходилось задирать голову:
– Эту крепость было бы очень нелегко захватить…
– Да, – согласился собеседник. – В случае опасности из ханского дворца до входных ворот можно добежать всего за полчаса. Близость Чуфут-кале делает хана непобедимым, сколь силен не оказался бы его враг.
– Ну, это вы преувеличиваете, уважаемый, – снисходительно улыбнулся Касим-паша. – Долгая плотная осада и хорошая артиллерия способны добиться покорности от любого врага. Но
Послышался топот. Остановившись в десятке шагов, Девлет-Гирей, одетый в атласный, украшенный несколькими самоцветами и бархатными вошвами халат и вышитые золотой нитью войлочные туфли, спрыгнул на землю, пошел вперед, выжидательно глядя на султанского наместника.
– Наследник рода Чингизова, храбрый Девлет-Гирей хотел бы приветствовать вас, досточтимый Касим-паша.
Татарин, на ходу ухватив все необходимое, остановился в трех шагах и почтительно поклонился:
– Я рад увидеть вас в наших землях, досточтимый Касим-паша, да продлит Аллах ваши годы, и да не покинет вас ваша общеизвестная мудрость.
– Здравствуй, потомок славного Чингизовского рода, – кивнул в ответ военачальник. – Всегда хотел посмотреть на одного из вас.
– Рад видеть вас, уважаемый Кароки-мурза, – уже более спокойно кивнул Гирей-бей наместнику.
– Нет, не мурза, – укоризненно покачал пальцем военачальник. – Больше он уже не мурза.
– Как? – побледнел Девлет.
– Милостью великого султана нашего Селима, – с достоинством сообщил потомок генуэзских поселенцев, – я назначен наместником империи в Крымском ханстве, а потому отныне меня надлежит называть пашой.
– А я?.. – вырвалось у татарина.
– Как ваши воины, не скучают? – внезапно поинтересовался Касим-паша.
– Ну, что вы, почтенный, – покачал головой Девлет. – Три тысячи отдыхают здесь, еще тысяча дальше по долине за Бахчи-сараем, пять сотен по ту сторону ущелья, а еще пять сотен лучших нукеров пошли в Чуфут-кале… За покупками.
– За покупками! – довольно расхохотался Касим-паша. – Вы мне нравитесь, достойный потомок Чингиз-хана… За покупками!.. Да… Мои янычары тоже окружили дворец… Ради покупок… Да… Это хорошо, что вы мне нравитесь, уважаемый Гирей-бей. Ведь нам предстоит прожить вместе год, а то и больше. А это трудно. Семнадцать тысяч янычар! И всех их придется вести к Ор-Копе, кормить, поить. Предстоит трудный разговор с ханом Сахыбом…
– Я могу обещать вам, досточтимый Касим-паша, что с едой для ваших воинов никаких трудностей в пределах ханства не возникнет, – без всяких подсказок быстро отреагировал Девлет-Гирей.
– Это хорошо, хорошо… – кивнул османский военачальник. Обещание Гирея означало, что все золото, выделенное султанской казной на провиант, останется в кармане самого паши. А это очень хороший стимул для дружеских отношений. – Однако, нам всем нужно пройти во дворец. Я привез сюда султанский фирман, и его следует огласить безо всякого промедления.
– Ну, Девлет, – не удержавшись, первым произнес заветное слово Кароки-паша, – вот ты и хан!
Известие о нападении русских на обоз застала врасплох не только Сахыб-Гирей, но и его калги-султана. Фатих-бей, рассвирепев и хлестнув гонца плетью по спине, заорал:
– Возвращайся к своему трусливому сотнику, и скажи, чтобы немедленно перебил русских и вернул обоз назад! Скажи, если Салих Гали не способен справиться с горсткой неверных, то место ему не в седле, а на султанской галере! И он пойдет в гребцы вместе со всеми родственниками до седьмого колена! Пойдет вместо неверных, которых не может посадить на аркан. Ну же, скачи, скачи, скачи!
Третий удар пришелся уже не на защищенную ватным халатом спину, а на круп скакуна – и тот сорвался с места несколькими крупными скачками.
– Ты сказал «горстка» Фатих-бей? – неуверенно поинтересовался Сахыб-Гирей. – Мне послышалось, гонец говорил про десять тысяч…
– Да, – после некоторого молчания признал командующий войском и жестом подозвал к себе десятника: – Пошли нукеров вперед, передай, Гирей-хан повелевает останавливаться на ночлег.
Татарин кивнул, отъехал назад, к отряду личных телохранителей.
– Простите меня, любимый хан, – почтительно поклонился, прижав руку к груди, калги-султан. – Я возьму Ширинские тысячи из Карасубазара, и лично уничтожу подлых неверных, потревоживших наших доблестных воинов.
– А тебе хватит Ширинских тысяч, Фатиз-бей?
– Еще пять тысяч есть у этого глупца Салиха, любимый шах. И три тысячи я оставлял для охраны самого обоза. Мы втопчем русских в грязь!