Александр Пронин – Точка отказа (страница 2)

Я заметил его в октябре.

Сидел за столом, пил кофе, смотрел в окно — не на что-то конкретное, просто отдыхал глазами. В окне напротив, на пятом этаже, тоже сидел человек. Силуэт. Спиной ко мне, лицом к своему столу. Я отвёл взгляд. Совпадение. В пятиэтажках все окна похожи, все люди сидят за столами.

На следующий день я встал пораньше. В шесть. Открыл шторы — он уже был там. В том же окне. В той же позе. Рука у лица, локоть на столе. Как я.

Я помахал.

Он не ответил. Но через секунду поднял руку — не мне, к своему лицу, почесал затылок. Точно так, как я делаю, когда думаю.

Я не придал значения.

Неделю спустя я начал проверять.

Встал в семь — он встал в семь. Надел синюю рубашку — на следующий день в его окне мелькнуло синее. Поставил на стол горшок с кактусом — через сутки в его окне появилось что-то круглое, похожее на горшок. Я не различал деталей на таком расстоянии, но форма совпадала.

Я начал играть.

В понедельник в десять утра я встал, подошёл к окну, поднял обе руки. Во вторник в десять он встал, подошёл, поднял руки. Не сразу — с задержкой в несколько секунд, как старая плёнка, которая цепляется за бобину. Я смеялся. Снимал на телефон, показывал друзьям. «Смотрите, у меня двойник напротив». Они кивали, не верили, не понимали, почему это важно.

Важно было то, что я чувствовал власть.

Я знал, что он сделает, потому что я уже сделал. Я мог предсказывать каждое его движение. Он был мой. Мой вчера, который я держал на привязи через тридцать метров двора.

Потом я увидел нож.

Среда. Туман. Я сидел за столом, пил кофе, бросал взгляд напротив — привычка уже, как дышать. Он стоял у окна. Не сидел. Стоял. И смотрел сюда.

Я замер.

Никогда раньше он не поворачивался лицом. Всегда — профиль, спина, силуэт. А теперь он стоял прямо. Я не различал черт лица на таком расстоянии, но чувствовал — он смотрит. Прямо. На меня.

Он отошёл от окна. Пошёл к столу. Открыл ящик.

Я не двигался.

Он достал оттуда что-то длинное. Повернул в руках, и свет от монитора блеснул по лезвию. Нож. Не кухонный — длинный, узкий. Тот, что я купил три года назад на рынке, «для дачи», и забыл в ящике стола.

Он сел и начал точить.

Медленно. Размеренно. Как я точу карандаш, когда нервничаю. Только это был не карандаш.

Я бросился к столу.

Ящик заело. Я дёрнул — выскочил, ударил коленом. Внутри — бумаги, ручки, старые наушники. И нож. Тот самый. С чёрной ручкой и выщербленным лезвием. Я не доставал его годами. Не точил. Не думал о нём.

Я сидел на полу с ножом в руке и смотрел в окно.

Он уже не точил. Он стоял у стекла. Смотрел сюда. Улыбался — я чувствовал это, не видел. Той улыбкой, которой улыбаешься, когда понимаешь что-то важное. Кривой. Безрадостной.

Я понял.

Не сразу. Сначала отрицал. Считал дни. Если он — мой вчера, то почему вчера я не доставал нож? Почему вчера я не точил его у окна? Почему вчера я не стоял лицом к нему?

Потому что он — не мой вчера.

Он — мой завтра.

Окно показывало не прошлое. Оно показывало будущее. Всё это время я смотрел на то, что со мной случится. И думал, что управляю. Думал, что играю. А я просто следовал сценарию, который уже был написан.

Я бросил нож в ящик. Закрыл. Задёрнул шторы.

Не выходил три дня. Не работал. Не пил кофе в одиннадцать. Надевал разное, делал другое, ложился в половине девятого, вставал в половине двенадцатого. Ломал рутину. Ломал себя.

В четверг я открыл шторы.

Окно напротив было пусто.

Стол на месте. Кружка на месте. Монитор горел — синий, без окон. Но человека не было. Ни за столом. Ни у окна. Ни в углу.

Я смотрел минуту. Десять. Полчаса.

Пусто.

Я облегчённо выдохнул. Значит, сломал. Значит, завтра не случится. Значит, нож останется в ящике, и я останусь здесь, в своей комнате, в своём времени.

Я повернулся.

Шаги за спиной. Медленные. Мягкие. Как мои, когда хожу босиком по линолеуму, чтобы не разбудить соседей снизу.

Я не обернулся сразу. Сначала посмотрел в окно. На пустое окно напротив. На стол. На кружку. На монитор, который горел синим.

И понял.

Если он не в окне — значит, он уже вышел.

Я обернулся.

Дверь в комнату была открыта. Я не открывал. Я её запирал. Три дня назад, когда решил сломать рутину. Повернул ключ дважды, проверил ручку, убедился.

Она была открыта.

Шаги остановились.

Я стоял лицом к двери, спиной к окну. Чувствовал, как воздух за спиной меняется. Как тень падает на пол — не моя, другая. Длиннее. Точнее. Завтрашняя.

«Ты думал, что смотришь на меня», — сказал голос.

Мой голос. Только спокойнее. Усталый. Тот, что бывает, когда всё уже решено.

«А я смотрел на тебя. Месяцами. Ждал, когда ты заметишь».

Я не двигался.

«Теперь ты заметил. Теперь — моя очередь».

Я хотел обернуться. Хотел бежать. Хотел закричать. Но тело не слушалось. Как в сне, когда бежишь, а ноги вязнут в асфальте.

Рука легла мне на плечо. Тёплая. Знакомая. Моя.

«Не бойся», — сказал он. — «Ты уже был мной. Теперь я буду тобой. Это… справедливо».

Я посмотрел в окно. Напротив. В пустую комнату.

И увидел, как моя тень — моя настоящая тень — отходит от стены. Отрывается от ног. Идёт к двери. Входит в пустоту, которую я оставил.

А я остался.

Стою у окна. Смотрю на свою комнату. На стол. На кружку. На монитор, который горит синим. Жду, когда кто-то откроет шторы. Когда кто-то заметит. Когда кто-то начнёт играть.

Я знаю, что он сделает завтра. Я знаю каждое его движение. Каждый вздох. Каждый поворот головы.

Я — его завтра.

И я уже точу нож.

ПЫЛЬ

Андрей впервые заметил это в субботу. Под диваном, где обычно был тёмный прямоугольник, пыль сложилась валиком. Не хаотично — ровным, как след. Он вытащил пылесос, прососал всё до скрипа. Вечером заглянул — валик снова лежал на том же месте. Той же толщины. Той же формы.