Александр Проханов – Лемнер (страница 47)
— Хочешь поубивать всласть, Борис Крутых?
— Ещё как хочу!
— Записывайся в мой батальон. Получишь автомат, гранаты, нож. Убивай врага. Но учти, и он тебя может убить.
— Я бессмертный.
— Добро, «разбойник благоразумный». Встретимся на войне.
Узника увели. Стул пустовал не долго.
Вновь появился узник, напоминавший ползущее насекомое. Охранник рывком воздел заключённого и ткнул в стул, как втыкают кол в землю. Лицо узника было прозрачное, как лунная тень. На переносице голубела жилка, на носу белел хрящик. Глаза, полные не просыхающих слёз, блестели. Слёзы не выливались, дрожали множеством капель.
— Имя? — Лемнер чувствовал, как от заключённого исходит трепет. Воздух вокруг него дрожал. Он передавал свою боль молекулам воздуха, и воздух трепетал: — Имя?
— Колокольчиков Сергей Анисимович.
— Ты кто?
— Птенец.
— Кто, повтори!
— Птенец. Я человек в яйце.
— В желтке или в белке?
— В яйце. Но я скоро вылуплюсь из яйца.
— Какая курица тебя снесла?
— Меня снесла птица Русской истории. Она высиживает меня, и скоро я выйду из яйца.
— Ты в хорошем инкубаторе. Здесь много таких птенцов.
— Я птенец Русской истории. Она снесла яйцо, и я в яйце. Я человек в яйце, а яйцо в гнезде Русской истории.
— Гнездо Русской истории — это тюрьма?
— В гнезде Русской истории лежит яйцо, а в яйце птенец Русской истории. Я человек в яйце, и я птенец Русской истории.
От Сергея Колокольчикова исходили волны помрачения. Через трепещущие молекулы воздуха помешательство передавалось Лемнеру. Сидящий перед ним узник был окружён трепетом. Он был мираж. Разум Лемнера начинал трепетать, поражённый безумием. В безумии была сладость.
— Как ты здесь оказался, Сергей Колокольчиков? — Лемнер и Сергей Колокольчиков были окружены стеклянным трепещущим воздухом. Оба были миражами. Они общались друг с другом, как общаются миражи, от одного трепещущего сердца к другому.
— Я попал сюда по воле Русской истории. Русская истории — птица, которая вьёт гнездо и откладывает яйца, — Сергей Колокольчиков возвёл глаза к потолку, словно искал гнездо, переполненное яйцами. Но гнезда не было. Сквозь железную решетку светила тюремная лампа. — В яйце живёт птенец, и птица Русской истории его высиживает. Это птенец Русской истории. Когда птенец Русской истории выходит из яйца, он становится лидером Русской истории. Лидер правит Россией, пока не устанет, и Русская история сносит новое яйцо, и в нём зреет новый птенец Русской истории. Президент Троевидов был птенцом Русской истории, вышел из яйца и стал лидером Русской истории. Но теперь он устал, и время его истекло. Птица Русской истории снесла новое яйцо, и в этом яйце живу я. Я птенец Русской истории и стану русским лидером. Президент Троевидов знает, что вызревает новый птенец Русской истории и не даёт ему родиться. Он не даёт мне выйти из яйца. Он хочет войти в яйцо и занять в нём моё место, чтобы родиться из яйца второй раз и опять стать русским лидером. Но проникнуть в яйцо извне невозможно. Птенец Русской истории зарождается только в яйце. Президент Троевидов узнал, что я стану Президентом России, и посадил меня в тюрьму. Здесь меня мучат, морят голодом, сыпят в еду яд. Но я не умираю. Я в яйце. Меня высиживает птица Русской истории. Я выйду из яйца и умерщвлю Президента Троевидова. Не стану в него стрелять, не стану вешать. Я просто перережу пуповину, соединяющую его с Русской историей, и он упадёт замертво. В тюрьме мне не нужна пища и вода. Я всё это получаю через пуповину Русской истории. Я жду, когда выйду из яйца и умерщвлю Президента Троевидова.
Сергей Колокольчиков ясно смотрел на Лемнера. Слёзы не вытекали из глаз. Их становилось всё больше, но они не вытекали. Он сидел на железном стуле, скованный по рукам. Его освещал мутный свет тюремной лампы, но слёзы превращали тюремный светильник в солнечные люстры. На беломраморных стенах золотились имена геройских полков, гвардейцы в киверах и малиновых мундирах растворяли золочёные двери, и все восторженно ахали, приветствуя Президента Сергея Колокольчикова.
Ветерок безумия, овевавший Лемнера, стих.
— Сергей Колокольцев, ты лидер Русской истории. Возьми автомат, связку гранат и ступай на фронт, где сражается твой народ. Поведи полки на врага, как их вёл под Полтавой царь Пётр. А яйцом твоим будет танк с профилем Пушкина на броне.
— Я готов! — Сергей Колокольчиков ликовал. Пуповина Русской истории вливала в него несметные силы. Слёзы копились в глазах, не в силах излиться.
К ночи Лемнер завершил собеседования. Заключенных «Чёрного дельфина» вывели из камер на тюремный двор и построили. Их руки оставались скованы, на головах ватные шапки, на тощих телах стёганки. Тесный строй чернел на ночном снегу. Светила полная луна. От тюремных корпусов лежали чёрные тени. Снег сверкал. В ряду заключённых вдруг вспыхивал глаз, поймавший лунный луч. Лемнер выступал перед строем. Не видя лиц, только пар их дыханий. При луне пар казался голубым.
— Граждане заключённые! Зэки, мать вашу! — Лемнер пробивал голосом металлический мёрзлый воздух. — Все вы убийцы, насильники, людоеды! Вы худшие из худших! Вы слизь, перхоть! Ваш удел гнить годами, умереть и сгинуть в безвестных могилах, на которые не придут ваши жены и дети, не положат цветок, не уронят слезу. Вы живёте, как насаженные на иголку жуки, шевелите лапками и мечтаете о смерти. Но я принёс вам свободу. Россия, наша матушка Русь, в беде! Она матушка и для Президента, и для убийцы. Ваши смерти не оплачут родные и близкие, а Россия оплачет. Государство казнит, а Россия оплакивает. Я обещаю вам славную смерть в бою за Россию. Вы сбросите проклятые наручники, возьмёте автоматы и пойдёте в бой за Родину. Вы умрёте героями, и вас похоронят с воинскими почестями. Ваши гробы будут покрыты флагом России, а на ваши могилы родные принесут алые розы. Согласны ли вы поступить в мой батальон, чтобы я повёл вас в бой? Тем героям, кто выживёт, прикреплю на грудь орден. А погибшим отдам честь. Кто согласен вступить в подразделение «Дельфин», шаг вперёд!
Лемнер отступил, освобождал место. Чувствовал, как у заключённых взбухают сердца, сипят дыхания. Тяжко ухнув, громыхнув башмаками, шагнул весь строй. Полная луна сияла над тюремным двором. И все они, убийцы, людоеды, маньяки, выбрали смерть в бою и были прощены. Прямо из боя, разорванные снарядами, изрезанные пулями, они попадут в рай.
Глава двадцать шестая
Помня евангельскую притчу о прозревшем слепце, Лемнер отправился в Общество слепых, к тем, у кого вместо двух погасших отрылся третий всевидящий глаз. Его отвели в клуб, где репетировал хор слепых. В клубе на стенах висели яркие масляные картины. Румяные яблоки. Клумбы красных цветов. Осенняя золотая берёза. Синее небо с белой чайкой. К картинам подходили слепые. Прислоняли к стене свои палочки, ощупывали холсты чуткими пальцами. Касались румяных яблок, гладили чайку, прикладывали ладони к алым цветам.
Улыбались.
В зале кресла были заполнены слепыми слушателями. На сцене пел хор слепых. Слушатели внимали, чуть вытянув шеи, поворачивали к сцене то одно, то другое ухо.
Лемнера усадили в первом ряду. По одну руку сидела молодая женщина в вязаной кофте, криво надетой, с пуговицей, попавшей не в ту петлю. По другую руку сидел седовласый мужчина в чёрных очках, зажав между колен узорную трость.
Хор был разношёрстый, мужской, женский, детский. В нём пела немолодая красивая женщина с голубой сединой. Молодая певунья в мини-юбке, с голыми коленями, на высоких каблуках. Круглолицый стриженый мальчик с розовым румянцем. Худой бодрый старик, по виду бывший офицер, стриженный под бобрик. Одни были в тёмных очках, у других глаза слиплись в щёлки, у третьих глаза были полны млечной белизны. Открытые тёмные рты, приподнятые подбородки, устремлённые к небу невидящие глаза, дрожащие вокруг невидящих глаз ресницы. В них было общее, родственное, семейное. Их объединило несчастье, и они сообща с ним боролись.
Они пели песни о России, страстно, истово, разом вскидывали головы, разом воздевали брови, сопровождали пение одинаковыми взволнованными жестами.
«Ты, Россия моя, золотые края, я люблю тебя, Родина светлая!» «Русское поле, сколько дорог прошагать мне пришлось». «Я люблю тебя, Россия, дорогая моя Русь, нерастраченная сила, неразгаданная грусть». «Россия, Родина моя!»
Песни были задушевные, пелись от чистого сердца. Каждая была молитвой, обращалась к светлому божеству с просьбой вернуть им зрение.
Лемнер был тронут пением. Запевалой был мужчина с царственным носом, благородными залысинами, большим ртом, Рот становился кругом, превращался в эллипс, смещался в одну, в другую сторону, словно каталось по лицу колесо. Мимика певца изображала простор полей, высоту гор, неразгаданную тайну, богатырскую стать.
Хор кончил петь, осторожно сошёл со сцены. Певцы помогали друг другу, держались за руки, щупали палочками ступеньки.
Запевалу подвели к Лемнеру.
— Вениамин Маркович Блюменфельд, — представился запевала. Слегка поводя лицом, улавливая исходящее от Лемнера тепло. Его рот перестал изображать колесо, губы казались мягкими, робкими. — Мне сказали, вас интересует наш хор. Мы готовимся к конкурсу. Весной в Орле состоится конкурс «незрячих хоров». Прошлой осенью нас возили в Петербург. Там мы заняли первое место.