Александр Проханов – Лемнер (страница 43)

— Паскаль сказал: «Камень, брошенный в море, меняет всё море», — Алфимов кинул невидимый камень в невидимое море и отшатнулся от огромной, вызванной камнем волны. — Совершённый Лемнером подвиг изменил всё наше общество. Начались победные перемены. Возникает победная Россия, с победным народом, с победоносным Президентом. Пусть наш искушённый политолог Суровин укажет на тектонические сдвиги, которые произвёл золотой пистолет!

Лицо Суровина состояло из множества морщин и складок. Они шевелились, менялись местами. Одни исчезали, появлялись новые. У лица не было постоянного выражения. Так пульсирует и сотрясается моллюск, не находя раковины.

— Вы правы, — морщины Суровина побежали в разные стороны. Стараясь их удержать, он схватил руками лицо, но морщины ускользали сквозь пальцы, и он ловил их. — Этот выстрел изменил мир. Очень скоро с карты мира исчезнут целые государства и образуются новые. Изменятся границы. Одни народы будут посрамлены и унизятся, другие прославятся и возвысятся. Цветущие города будут испепелены, и возникнут новые прекрасные города. Тот посёлок, где Лемнер совершил подвиг, разрушен до последнего камня, имя его забыто. На его месте возникнет новый город Лемнер, и он будет прекраснейший в мире. Лучшие архитекторы построят дивные здания. В город съедутся художники, философы, исповедники. Здесь будет университет, изучающий божественную природу подвига. Будет научный центр, изучающий бессмертие. На центральной площади среди садов и фонтанов возведут храм Архистратига Михаила. К нему будет вести Пистолетный проспект, и лучший скульптор России изваяет памятник Лемнеру и его золотому пистолету!

Загорелся экран. Взрывы сметали дома, поднимали к небу яблоневые сады, и яблони висели корнями ввысь, осыпая на землю яблоки. В окопах корчились растерзанные тела, и казалось, огромный скребок соскабливает с земли всякую жизнь.

Едва политолог Суровин начал свой монолог, Лемнер послал молитву в заснеженную Москву. Молитва летала над Кремлём, облетала арбатские переулки, заглядывала в кабинеты, храмы, театры, больницы. Ответа не было. Лемнер мучился. Но когда Суровин умолк и, схватив лицо, удерживал пойманные морщины, молитва вернулась. Принесла желанную весть. Лемнер видел новогоднюю ёлку, ель стояла, увешенная хлопушками и шарами, её лапы покрывал снег. Под ёлкой, едва видная среди падающего снега, притулилась Лана, недвижная, застывшая, в короткой норковой шубке, без шапки, с волосами, полными снега. Лемнер вскрикнул, хотел бежать. Алфимов остановил его:

— В этом волшебном городе будет множество благоухающих цветов. Наши цветоводы вывели дивный сорт алых роз и назвали розу «Лемнер». Теперь мы дарим герою букет из ста роз!

В студию вбежал рыжеволосый синеглазый мальчик. Держал огромный алый букет. Букет был столь велик, что мальчик сам казался золотистым цветком, окружённым розами. Подбежал к Лемнеру и вручил цветы. Одна роза упала. Лемнер протянул её мальчику, поцеловал его. Забыв букет, выбежал из студии.

Глава двадцать четвёртая

Алхимик в колдовской лаборатории мешал растворы, вливал зелья, окутывался разноцветными дымами. Сотворял миф «Лемнер». Миф разлетался по России, как семена одуванчика. В миф «Лемнер» уверовали рыбаки Сахалина, шахтёры Кемерово, металлурги Урала, хлеборобы Кубани, учёные Новосибирска, студенты Москвы, монахи Валаама, узники «Чёрного дельфина». Все узнали о богатыре, явленном в час русской беды.

Сам же Лемнер, с красным бинтом на голове, носился по Москве, отыскивая ёлку, под которой замерзала Лана. За рулем «бентли» сидел Вава. Он вёл машину так, словно по нему вела огонь скорострельная пушка, и он уклонялся от попаданий. От него шарахались машины, неслись вслед гудки и проклятья, гнались, мигая вспышками, дорожные патрули. Лемнер торопил Ваву:

— Быстрей, Вава, быстрей! Я тебя пристрелю!

Он знал, что случилось. Иван Артакович Сюрлёнис желал разлучить его с Ланой, отсечь от её вещих предвидений, занять её место и увести от Величия. Заманить в колдовское подземелье и превратить в золотого Будду. Множество соперников Ивана Артаковича было превращено в безжизненных золотых истуканов, которыми злой ведун уставил дорогу к Величию.

Москва в снегопадах блистала новогодними ёлками. Они были, как прекрасные дамы в бриллиантах, в нарядах, золотых, голубых, изумрудных. Ёлки сверкали среди московской метели. Снег осыпал их и казался алым, золотым, изумрудным.

Ёлку у Самотёки украшали гирлянды, мерцавшие, как ожерелья на груди светской дамы. Лемнеру почудилось, что он видит под ёлкой Лану. Выскочил из машины, кинулся в колючую, усыпанную бисером хвою, торопясь обнять Лану. Но руки обняли стеклянную, висящую на ветке балерину. Ветер раскачивал игрушку, и балерина вращалась в пленительном фуэте. Иван Артакович злым колдовством превратил Лану в стеклянную балерину.

Ёлка на Трубной полыхала голубым пламенем. Синий огонь взлетал по веткам к вершине, зажигал Вифлеемскую звезду. Звезда текла над Москвой, возвещая о чуде. Лемнер кинулся к ёлке, желая обнять любимую. Но пальцы коснулись стеклянной серебряной рыбы. Иван Артакович превратил Лану в морское диво, Лемнер удалялся от ёлки. Синим факелом она полыхала в метели.

Ёлка на Театральной была, как золотой дождь, льющийся на белые колонны, бронзовых коней, венценосного возницу. Золотые ручьи стекали с ветвей, люди шли мимо ёлки, на лицах, шапках, воротниках лежала позолота. Лемнеру показалось, он видит Лану среди стеклянных шаров и ожерелий. Кинулся её целовать, но губы коснулись золотого шара, который покрылся инеем от его поцелуя.

Ёлка на Лубянке была в алых маках, пылала на морозе. Цветы усыпали ветви, среди цветов мерцали стеклянные стрекозы и бабочки. Их крылья звенели. Казалось, из ёлки изливается дивная музыка. Лемнер бросился к ёлке, раздвинул смоляные лапы, ожидая увидеть любимую. Но у глаз качалась перламутровая бабочка, прилетевшая из Африки в ледяную Москву. Иван Артакович спрятал Лану, повесил на ёлку стеклянную бабочку.

Было множество чудесных ёлок. Москва казалась огромной бальной залой, куда сошлись великосветские красавицы. Лемнер подбегал к каждой, принимая её за Лану, целовал руку, приглашал на танец. Кружил с красавицей в вальсе. Кровь сочилась сквозь бинт, капала на снег, и он оставлял красавицу и устремлялся к другой.

Оставалась одна, последняя ёлка, которую он не успел осмотреть. Она стояла в Измайловском парке, далеко от входа. Лемнер оставил Ваву в машине. Сквозь открытые ворота вошёл в парк. Всё было озарено, в тине горели высокие фонари, в снегу сверкали бриллиантовые светильники. И не было ни души. На снежных аллеях не было следов. Алебастровые цветочницы полнились снегом. Изваяния физкультурников стояли в белых кроличьих шапках. Обнажённая спортсменка куталась в снежный воротник. Озарённое, с разноцветными лучами, как ночное солнце, застыло колесо обозрения, люльки были полны снега.

Лемнер шёл по аллее, чувствуя, что сейчас упадёт. Кровь капала на снег, под фонарями тянулся красный след.

Он увидел ёлку. Она стояла одиноко на деревянном помосте, где летом танцевали, а теперь высилось огромное дерево, похожее на многокрылую птицу, распустившую во все стороны крылья. На ветвях висели хлопушки, усыпанные блёстками, покачивались петухи, олени, зайцы. Вилась на ветру серебряная повитель. Под ёлкой, среди хлопушек, засыпанная снегом, сидела Лана. Её шубка была белой от снега, чёрные волосы казались седыми.

— Лана! — Лемнер с воплем кинулся к ней. — Лана!

Он обнял её, поднял на руки.

— Что с тобой, любимая?

Он целовал её холодные губы, целовал ресницы, на которых был иней. Понёс на руках от ёлки по деревянному помосту, хрустящему от мороза, по аллее, где красными каплями горела его кровь, мимо физкультурников в кроличьих шапках, к машине.

Вава торопился навстречу:

— Командир, это кто? Что ты делаешь?

— Выношу из боя!

Дома Лемнер наполнил ванну тёплой водой. Раздел Лану и погрузил в воду, поддерживая голову. Хромированный кран блестел, переливались изразцы. Её длинное тело лежало в воде, и он смотрел, как слабо вздымается её грудь. Несколько капель крови упало в воду и расплылось, растворилось. Её ресницы дрогнули, она открыла глаза:

— Мой родной! — слабо сказала она.

Он отёр её полотенцем, перенёс в кровать, накрыл несколькими одеялами. Её голова бессильно лежала на подушке. В тёмных волосах не было стеклянного блеска, губы, всегда пунцовые, цвета вишни, теперь были бесцветные, белые.

Лемнер достал бутылку красного вина, вылил в эмалированный ковш, выжал из апельсина сок, кинул в ковш ломтик корицы — всё, что приберёг для глинтвейна. Поставил ковш на огонь и ждал, когда расточится пьяное благоухание. Перелил тёмно-красный глинтвейн в толстый стакан и отнёс Лане. Приподнял её голову и осторожно поднёс стекло к губам. Она пила маленькими глотками, оттаивала. В волосах появилась блестящая синева, губы покраснели от вина.

— Слава богу! — Лемнер убрал стакан. На подушке осталось несколько красных метин — то ли от вина, то ли от его крови.

Он разделся и лёг рядом с ней, чувствуя её прохладные стопы и колени, слабое дыхание груди. Он согревал её, переливал своё тепло, возвращал ту жизнь, что она подарила ему в полевом лазарете. Они лежали, дремали, и в них струилась их общая жизнь, делавшая их неразлучными.