Александр Проханов – Лемнер (страница 24)

— Как страшно жить среди неразгаданных тайн, вместо отгадки довольствоваться парадоксами!

Буря утихла, унесла с кустов часть листвы, оставила ожоги на лицах, натёрла песком броню бэтээров, и она зеркально блестела.

— Господа, поначалу я решил, что вы оба умрёте. Но сердце мое расширилось от любви. Умрёт один из вас. Его убьёт другой. Вот пистолет. Кто из вас его возьмёт?

— Господин Лемнер, это невозможно! — воскликнул Чук. — Ведь мы с вами знакомы! Нас познакомила Лана Веретенова. Она так хорошо о вас отзывалась. Вы мягкий, добрый, благородный человек. Посвятили себя изучению Африки, этого рвущегося на свободу континента. Если вам не нравится наша миссия, мы готовы повернуть обратно и вернуться в Москву. Рассказать Лане о нашей встрече, какой вы великолепный воин в этой панаме, с золотым пистолетом. Нам говорили, что он принадлежал убитому президенту Блумбо. Но теперь мы видим, что это не так. Вы позволите нам уехать? Гек, собирай вещи! Мы едем обратно!

Синий жук на броне дополз до профиля Пушкина. Раскалённая броня жгла ему лапки. Он отпал от брони, побежал по дороге у ног Лемнера, сверкнув синей сталью.

— Я предлагаю одному из вас жизнь. Иначе оба умрёте!

Лемнер водил пистолетом, посылая золотые вспышки Чуку и Геку.

— Возьми пистолет, — сказал Гек. — Я умру. Скажи маме, что это несчастный случай. Упал в пропасть, утонул в озере, попал в пасть льва.

— Не могу! Господин Лемнер, проявите милосердие! Ведь мы русские люди! Мы православные! На нас кресты!

— На мне нет креста, — Лемнер расстегнул на груди рубаху. — Когда-нибудь умерев, я буду лежать под иконой. Но хватит лирики. Кто возьмёт пистолет?

Гек напряг плечи, расставил ноги, сжал кулаки, принял боксёрскую стойку. Он был на ринге и готов был погибнуть в схватке. Чук мучительно тянулся к пистолету, отдергивал руку, словно обжигался. Взял пистолет.

Держал неумело. Лемнер ждал, что Чук мгновенно взметнёт пистолет и выстрелит в него, в своего палача, и будет стрелять, пока автоматчики не срежут его. Чук поднял пистолет, жаркий, как слиток. Направил в лоб Гека.

У Лемнера оставались секунды, чтобы остановить выстрел. Он искал в своей душе хоть малую искру милосердия, слабую тень сострадания. Его мысль вызывала лицо отца, Соломона Моисеевича, безобидного добряка, знатока французской литературы. Матери, Софьи Семёновны, декламатора еврейских стихов. Не было милосердия, сострадания. Была пустота с металлическим проблеском скользнувшего жука.

Чук выстрелил. На лбу Гека появилась маленькая красная клякса. Гек упал на дорогу лицом вниз, и Лемнер искал на его бритом затылке выходное отверстие. Не находил.

Взял из рук Чука пистолет.

— У каждой пули есть своя улыбка. У пули, которой ты убил друга, улыбка Иуды. Такие люди, как ты, не должны населять Землю.

Лемнер выстрелил Чуку в переносицу. Красивое лицо лётчика Чкалова вдруг сжалось, сморщилось, стало маленьким, как у амулета, которые продаются в лавках мексиканских колдуний.

— Копайте яму, — приказал Лемнер автоматчикам. — Одну на двоих. Им будет о чём поговорить.

Вырыли яму. Тёмная земля на солнце светлела, превращалась в пепел. Из ямы тянуло прохладой. Журналистов окунули головами в яму и держали, засыпая землей. Торчали стопы в кроссовках. Лемнер содрал обувь. Пересчитывал голые пальцы. Их было двадцать.

— Командир, зачем содрал обувь? — спросил Вава.

— У них незагорелые пятки.

Вечером в отеле Лемнер, после прохладного душа, облачился в махровый халат. Пил белый Мартини со льдом.

В дверь номера постучались.

— Кому ещё там не спится?

Дверь отворилась. На пороге стояла Лана Веретенова.

Глава четырнадцатая

Он целовал её пунцовый рот, не давая дышать, погружал лицо в душистые волосы и сам задыхался, бежал губами по бровям, ресницам, подбородку, тёплой груди, коленям, находил лодыжку и целовал ненасытно, а потом вновь бежал губами по коленям, бёдрам, дышащему животу, к пунцовому рту, не давая вздохнуть. Она летала пальцами по груди, плечам, спине, и у него от касаний случались вспышки. На мгновение он видел золотой пистолет, синего жука, фиолетовую точку, куда подлетал вертолёт, и сиреневый глаз антилопы, и цветущее дерево перед дворцом, и он втыкает ствол автомата под рёбра великана, и фламинго плавно летит над водой, и следом течёт его розовое отражение. Она будила в нём видения, словно просматривала его жизнь и что-то искала в ней, то, что он сам не сумел разглядеть. Он вбегал в подъезд московского дома, проносился мимо подвала, тьма догоняла, и он добегал до двери с табличкой «Блюменфельд», молил, чтобы дверь отворилась, и она открывалась, и оттуда поток слепящего света, несказанного счастья, и он падал в ослепительный свет, и счастливый лежал, обнимая её. Казалось, их выплеснуло море, ещё шумит, отступает.

— Как меня нашла? Как здесь оказалась?

— Я тебя не теряла. Была с тобой.

— Там, в Доме приёмов, ты взяла мою руку, стала ворожить, и я почувствовал, как ты вошла в мою жизнь.

— Ты получал мои послания? Я направляла тебе письма по волнам эфира. Эти волны соединяют одну человеческую душу с другой.

— Твои письма приходили, но я не мог распечатать конверты. Они оставались не прочитаны.

— Теперь ты понял их содержание? Я старалась предостеречь тебя об опасностях. Отводила от тебя беду.

— Какую беду отводила?

— Когда ты врывался во дворец, и золочёные ворота повисли на носу бэтээра, я заставила тебя нагнуться, и автоматная очередь прошла над твоей панамой. Когда на рынке ты шёл с безумным африканцем, я обрушила полку с рухлядью на стрелка, который метил в тебя, и он уронил пистолет. Когда французский вертолёт искал в небе фиолетовую точку, из которой хотел послать в тебя ракету, я сдвигала эту точку, и твой товарищ успел сбить вертолёт. Когда в джунглях тебя собиралась ужалить ядовитая оса, я напустила на неё жёлтого попугая, и он склевал осу.

— Ты всё это видела? Ты ясновидящая?

— Я вижу всё, что с тобой происходит. Каждый твой шаг.

— Видела, как я гонюсь на бэтээре за антилопами?

— Видела, как испуганная антилопа прыгнула и пронеслась над твоей головой, едва не сбив панаму копытами.

— Видела, как я спас из паутины перламутровую бабочку?

— Ты посадил её на глянцевитый лист и ждал, когда она улетит.

— Видела, как достал золотой пистолет и передал Чуку, тому парню, что подошёл к нам в отеле?

— Пистолет горел в твоей руке, как слиток. Чук не брал его, словно боялся обжечься.

— Ты не осуждаешь меня за то, что я закопал их обоих верх ногами?

— Они знали, на что идут. Они хотели тебя погубить. Я путала их маршрут, мотала по африканским просёлкам, пока не навела их пикап на блокпост твоих «пушкинистов».

— Ты видела, как я гладил чёрные груди африканки?

— Я познакомилась с Франсуазой Гонкур в Париже, и мы кормили уток в Сене у Нотр-Дам де Пари. Мне казалось, что она связана с французской разведкой.

— Зачем я тебе? Почему ты мне помогаешь?

Она касалась его висков, рисовала маленькие кольца. Крохотные колечки погружались в него, пьянили, вызывали кружение. Появлялось лазурное перо неведомой птицы. Малиновая заря над тёмными водами озера. Фарфоровый циферблат старинных часов с бегущей стрелкой. Появлялись кубы, жёлтые, зелёные, красные, превращались в шары, а те распадались на множество линий, которые складывались в картину Вермеера «Шоколадница», и вместо чашечки шоколада сидел зелёный богомол. Вставал на задние лапки и вёл под фонарями чернокожего министра, а тот держал букет алых роз, и букет удалялся, и льдина блестела, и тёмная полынья затягивалась хрупкой слюдой.

— Почему ты мне помогаешь?

— Я узнала о тебе от моей подруги, рыжеволосой Матильды. Она была влюблена в тебя, но не смела открыться. Мужчин, которым ты её отдавал, она называла твоим именем, и ей казалось, это ты её обнимаешь. Она забывалась, называла их твоим именем. Я уговаривала её уйти из твоего заведения «Лоск», иначе она умрёт. Но она осталась, чтобы только видеть тебя. Её рыжие великолепные волосы были украшением эскортов, сводили с ума арабских шейхов и кавказских сенаторов. Она сказала, что ты снаряжаешь эскорт в село Свиристелово. Там собрались дизайнеры, рекламирующие шампуни. Я умоляла её не ехать в Свиристелово, бежать от тебя. Мне приснился страшный огонь, в нём горела Матильда. Её огненные волосы летели по ветру и поджигали леса. Там, где опускались её горящие волосы, там появлялись очаги пожаров. Парашютисты кидались с самолётов в огонь и гибли. От неё, от моей бедной Матильды, я узнала о тебе. О той таинственной силе, которая в тебе таится. Влечёт по линии жизни, ещё не начертанной на твоей ладони. Я захотела тебя увидеть, хотела увидеть твою ладонь и обнаружила эту линию жизни. Это линия Величия.

Лана роняла в него крохотные кольца, и они рождали несказанную сладость Он боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть небывалое блаженство.

— Я хотела тебя узнать. Ходила по двору твоего дома на Сущевском Валу напротив Миусского кладбища. Видела подвал, где обитал мёртвый испанец с рогом во лбу и хрипели свирепые минотавры. Поднималась на второй этаж к дверям с табличкой «Блюменфельд». Правда теперь там висит табличка «Фельдман». Одни евреи съехали, уступив место другим. Я побывала в твоей квартире, где обитали милые Соломон Моисеевич и Софья Семёновна. Они разговаривали между собой по-французски. Разговор шёл о тебе. Ты подрался в классе, и родителей вызывали в школу. Я видела то место, где ты насмерть дрался с Вавой, чудом не убил куском асфальта. С тех пор вы неразлучны и спасаете друг друга от смерти. Я видела окно в доме напротив. Там по утрам появлялась нагая женщина. Ты подстерегал её, как охотник подстерегает добычу. У неё было удлинённое средиземноморское лицо, маленький пунцовый рот, и ты искал с ней встречи. Но она исчезла. Я исследовала тебя, твоё детство, юность, твои университетские годы. Твой страх, когда ты читал «Сон Татьяны», и то головокружение, когда читал библейского пророка Даниила и надпись на стене Валтасара. Искал появление надписи на колокольне Ивана Великого. И я тебя угадала.