Александр Поворот Реки – Тайны аномальных зон (страница 2)
«Оно... оно входит в меня, — простонал Сергей, глядя на свою руку. — Я чувствую, как земля течет по моим венам. Как камни становятся частью моих костей.»
Решив разбить лагерь (хотя понятие «ночь» здесь было условным), они установили палатку на самом, как им казалось, ровном месте. Но едва последний колышек был вбит в землю, как пространство вокруг исказилось.
Стены палатки, которые должны были быть параллельными, сблизились с одной стороны и разошлись с другой. Пол, который должен был быть горизонтальным, наклонился под углом в 45°, хотя снаружи земля казалась ровной. Предметы внутри — фонари, приборы, спальные мешки — начали медленно перемещаться, будто подчиняясь гравитации, направленной не к центру Земли, а к какой-то иной точке.
«Неевклидово пространство, — сказал профессор, и в его голосе впервые прозвучало не научное любопытство, а страх. — Мы внутри геометрической аномалии. Законы физики здесь... изменчивы.»
Той «ночью» (если это можно было назвать ночью) каждый из них видел сны. Но сны эти были странными — они не приходили во сне, а накладывались на реальность, смешиваясь с ней.
Анна видела, как стены палатки становятся прозрачными, а за ними движутся тени — не человеческие тени, а тени существ, чьи формы были столь чудовищны, что разум отказывался их воспринимать. Существа эти не были враждебны — они просто были, как камни, как деревья, как сама земля. Но в их бытии заключалась такая чуждость, такая инаковость, что от одного их вида хотелось сойти с ума.
Сергей чувствовал, как его тело меняется. Кожа твердела, становилась похожей на кору дерева или на камень. Внутри что-то перестраивалось, органы смещались, кости меняли форму. Он не испытывал боли — лишь странное, отстраненное любопытство, будто наблюдал за процессом со стороны.
Лев видел через объектив фотоаппарата не то, что было перед ним, а то, что будет. Он видел себя старого, умирающего в этой же палатке. Видел Анну, сошедшую с ума и говорящую на языке шепота. Видел профессора... но то, что он видел о профессоре, было столь ужасно, что он выронил фотоаппарат и зажмурился, пытаясь стереть образ из памяти.
Когда пульсация «солнца» снова усилилась, они решили, что наступило утро. Выбравшись из искаженной палатки, они обнаружили, что пейзаж изменился.
Камни, которые вчера образовывали треугольники, теперь были сложены в спирали, закручивающиеся не в двух, а в трех измерениях. Деревья, и без того скрюченные, теперь были переплетены в узлы, которые математически не могли существовать в трехмерном пространстве. Даже их собственные следы, оставленные вчера, вели не туда, откуда они пришли, а вглубь долины, будто кто-то (или что-то) переставил их в течение «ночи».
Профессор Воронцов собрал их. Его лицо было бледно, но в глазах горел тот же научный огонь, что и прежде — только теперь в нем примешивалось нечто иное: отчаяние? Или, быть может, понимание?
«Мы не можем вернуться, — сказал он тихо. — Путь назад... его нет. Следы ведут только вперед. Пространство здесь не статично. Оно живое. Оно помнит наши шаги и.… перестраивается под них.»
Он помолчал, глядя вглубь долины, где среди странных каменных образований виднелось нечто похожее на строение — или на то, что когда-то было строением.
«Есть только один путь — вперед. К центру. К источнику аномалии. Может быть... может быть, там мы найдем ответы. Или...»
Он не закончил. Но все понимали: или там они найдут свою гибель. Или нечто худшее, чем гибель.
И они пошли. Шли по земле, которая дышала под их ногами. Мимо камней, которые шептали на языке безумия. Под небом, которое не было небом, а лишь иллюзией, натянутой над бездной.
С каждым шагом реальность становилась все более текучей, все менее надежной. Цвета смешивались, формы плавились, звуки искажались. Они шли не по долине, а по лабиринту собственного сознания, где каждый поворот открывал новые кошмары, новые невозможности, новые истины, которые были страшнее любой лжи.
А шепот становился все громче. Теперь в нем можно было различить слова. Или почти слова. Они звали. Манили. Обещали...
Что обещали? Познание? Бессмертие? Или просто конец — конец борьбе, конец страданиям, конец самому существованию в этом искаженном, безумном мире?
Они не знали. Но шли. Потому что идти назад было уже невозможно. Потому что урочище Шушмор не отпускало своих гостей. Оно впустило их — и теперь требовало плату за гостеприимство. Плату, размер которой они еще не могли себе представить...
Часть 2: Храм безбожия
По мере того, как экспедиция углублялась в сердце урочища Шушмор, пейзаж претерпевал метаморфозы столь радикальные, что само понятие «пейзаж» утрачивало смысл. Земля перестала быть землей — она стала чем-то средним между жидкостью и твердым телом, волнующейся под их ногами как океан в замедленной съемке. Камни не просто лежали — они плыли в этой полужидкой массе, сталкиваясь друг с другом со звуком, напоминающим скрежет костей.
И вот, наконец, они увидели то Самое Строение.
Назвать его храмом было бы кощунством по отношению к любой религии. Назвать его зданием — насмешкой над архитектурой. Это была структура, но структура, построенная по законам, которые не имели ничего общего с евклидовой геометрией, да и с любой иной геометрией, известной человечеству.
Стены его не были перпендикулярны земле — они изгибались, скручивались, переплетались, образуя узлы, которые математически не могли существовать в трехмерном пространстве. Окна (если это были окна) имели форму не кругов или прямоугольников, а фракталов — само повторяющихся узоров, уходящих в бесконечность. Дверной проем (если это была дверь) вел не внутрь, а.… одновременно во все стороны сразу.
На стенах структуры были высечены те же письмена, что они видели на камнях при входе в урочище. Но здесь они были не статичными — они медленно перемещались по поверхности, перетекали из одной формы в другую, иногда складываясь в образы, которые бросали вызов не только зрению, но и самому сознанию.
Анна, чье этнографическое образование включало изучение древних языков, подошла ближе. «Это... это не язык, — прошептала она. — Это анти-язык. Он не передает смысл — он его уничтожает. Каждый символ... он отрицает сам себя. Смотрите.»
Она указала на один из знаков. «Этот означает "жизнь". Но если смотреть на него под другим углом... он означает "смерть". А если смотреть одновременно с двух точек... он означает и то, и другое, и ни то, ни другое.»
Ее голос дрожал. «Это язык безумия. Язык, на котором говорит сама иррациональность.»
Профессор Воронцов первым подошел к дверному проему. Вернее, к тому, что должно было быть дверным проемом. Он не был пустым — он был заполнен чем-то вроде тумана, но тумана плотного, вязкого, мерцающего всеми цветами радуги и одновременно никаким цветом.
«Пространственный разрыв, — сказал профессор, и в его голосе звучало нечто, среднее между восхищением и ужасом. — Портал в иную реальность. Или... в иную часть нашей реальности. Ту часть, которую эволюция научила нас не видеть.»
Он протянул руку. Пальцы коснулись поверхности тумана — и исчезли. Не растворились, а именно исчезли, будто их никогда не было. Но профессор не кричал от боли — он смотрел на свою руку с тем же научным любопытством, с каким изучал бы редкий минерал.
«Интересно, — пробормотал он. — Я не чувствую боли. Я не чувствую... ничего. Рука есть, но ее нет. Она одновременно здесь и.… где-то еще.»
Один за другим они прошли сквозь портал. Ощущение было столь же невыразимым, сколь и ужасным. Это не было перемещением в пространстве — это было разворачиванием. Будто их трехмерные тела вдруг обрели четвертое, пятое, шестое измерения, и они увидели себя со всех сторон одновременно, увидели свое прошлое и будущее как единое целое, увидели все возможные варианты своей судьбы, разветвляющиеся как дерево с бесконечным числом ветвей.
Внутри структура была еще более невозможной, чем снаружи.
Пространство здесь не подчинялось законам перспективы. Стены сходились и расходились одновременно. Потолок был одновременно под ногами и над головой. Время текло не линейно, а циклически — они видели себя входящими в структуру, выходящими из нее, умирающими в ней, рождающимися в ней, и все это происходило одновременно.
После бесконечности, которая длилась мгновение (или мгновения, которое длилось бесконечно), они оказались в центральном зале. Если это можно было назвать залом.
В центре его находился... объект. Не артефакт, не идол, не механизм — просто Объект. Он не имел определенной формы — он постоянно менялся, перетекал из одной геометрической фигуры в другую, иногда принимая формы, которые заставляли глаза слезиться от напряжения.
Объект излучал свет — но свет этот был не цветом, а анти-цветом. Он не освещал, а поглощал свет, создавая вокруг себя область абсолютной тьмы, которая была темнее любой ночи, любой бездны.
И тогда они услышали Голос.
Он не звучал в ушах — он рождался прямо в сознании, минуя органы слуха. Это был не шепот камней — это был Речь. Речь на том самом анти-языке, что был высечен на стенах.
«Мы... мы вас ждали, — сказал Голос. И в его "сказал" не было звука — были образы, концепции, идеи, врывающиеся в разум с силой урагана. — Ждали долго. Очень долго. С тех пор, как ваша реальность... отделилась от нашей.»