Александр Поволоцкий – Проще, чем анатомия (страница 40)

— Так напиши тете, — развела руками Наташа. — Ей-то ты пишешь.

— Она просила писать папе. Мне неудобно дальше ее обязывать. В конце-концов, я уже взрослая и сама должна отвечать, — Вера покачала головой. — А что мне делать, если я по-прежнему, как в школе, боюсь, что меня будут ругать?

— За что же тебя так? — спросила ее Раиса. — Поссорились?

— Нет, тетя Рая, не поссорились. Тут другое. Может, ты рассудишь, как мне теперь поступить? — Вера снова сняла очки, лицо ее, как часто бывает у близоруких людей, сделалось немного мечтательным и грустным. — Папа и мама в эвакуации. Это хорошо, что они уехали, мне так спокойнее за них, я понимаю, что они правы. Но и я тоже права, что пошла добровольцем. Все мы, по-хорошему, поступили правильно. Но с этим вот “правильно” теперь совершенно не поймем друг друга. Вот чего я боюсь… Нет, не так. Не боюсь. Я этого очень не хочу. Я ведь понимаю, что папа меня любит и беспокоится. Но он так это делает! — у Веры даже слезы зазвучали в голосе. — Он сказал, что я должна ехать в эвакуацию с ними потому, что дети должны слушаться старших. А я — взрослая. Он даже этого не заметил. Если бы он сказал, что беспокоится, что я маленькая, еще и вижу плохо… Но он сказал так, как сказал. И теперь я не хочу ему писать и боюсь. Боюсь, что мы продолжим ругаться в письмах, как ругались дома. А ведь каждое письмо может оказаться… — Вера сглотнула слово, — Вот я и написала тете Лиде в Симферополь. А она старенькая совсем.

“Все равно пойду в военкомат. Я комсомолка!" — как наяву услышала Раиса голос своей младшей соседушки, непутевой Лельки Прошкиной. Маленькой и очень упрямой. Только Лельке 15 лет, а Вере полных 18 исполнилось. Но наверное, будь у Раисы такая вот младшая сестра, тонкая как тростинка, да еще и со слабым зрением, она бы наизнанку вывернулась, чтобы близко ее к фронту не подпускать. Так что папу Вериного ох как можно понять. Только что Вере теперь сказать? А сама Раиса, если бы было ей не 30 лет, а на дюжину меньше, послушалась бы старших? Да не в жизнь!

“Что-нибудь случилось, товарищи? Плохие новости из дома?”

И как товарищ комиссар все чует и точно знает, когда ему надо подойти? Что ни говори, а Гервер вовремя. Он наверняка лучше, чем Раиса, все растолкует. Да она пока и придумать не смогла ничего. Вера тут же подтянулась, снова очки на нос, руку к пилотке:

— Товарищ комиссар, разрешите обратиться! Как мне объяснить в письме, что я, как комсомолка, никак не могла не пойти добровольцем?

Задачка, кажется, даже для Гервера не такая, чтобы вдруг раскусить. Раиса вдруг подумала, что понятия не имеет, есть ли у того семья, родные. Герверу никто еще не присылал писем, а о себе он особенно не рассказывал. Разве что про предка-революционера, из народовольцев, о котором даже делал запрос в Харьков, в архив.

Комиссар выслушал рассказ Веры очень серьезно. С таким же видом он читал сводки с фронта. Потом заговорил медленно, как всегда спокойно, но очень мягко:

— Вы правильно поставили вопрос, товарищ Саенко. Простите, как вас по имени-отчеству?

— Вера Дмитриевна.

— Так вот, Вера Дмитриевна, вопрос верный. Но сформулировали вы его неточно. То, что вы комсомолка и готовы защищать Родину, ваш отец знает. И без сомнения, понимает причины вашего поступка. Другое дело, что как правило, заботясь о своих детях, об их будущем, родители поступают в меру своего понимания. А потому я бы вам посоветовал написать немного о другом. Так, чтобы вашим близким было легче перенести разлуку с вами. Ведь она может оказаться очень долгой. Дать им понять, что вы в полном порядке там, где сейчас находитесь. В первую очередь, успокойте их. Расскажите, как идет ваша служба, настолько, насколько вы захотите это доверить бумаге и настолько, чтобы не расстроить родных. Понимаю, вам хочется с ними спорить. Мне в ваши годы тоже хотелось спорить, было о чем. Но сейчас, думается, это немного несвоевременно.

Вера слушала молча и задумчиво. Она то складывала пополам конверт, то вновь разглаживала его в руках.

— Кажется, я поняла… — произнесла она с видом школьницы, которая еще только подобралась к решению трудной задачи. — Рихард Яковлевич, простите, а… а ваши родители тоже не хотели, чтобы вы шли в армию?

— Очень не хотели, — подтвердил Гервер. — И я понимал, почему. Крым в Гражданскую долго оставался в руках у белых, а что началось после, старики до сих пор вспоминают со страхом. В Красную Армию меня провожали как на верную гибель. Отец видел в происходящем крушение всех его надежд, он хотел, чтобы я учился, поступил в университет, а я стоял перед ним в шинели… Но я сделал тот выбор, который считал единственно верным. И писал домой письма. При любой возможности. И очень крупными буквами: отец в ту пору почти ничего не видел, а мне хотелось, чтобы он хоть как-то мог сам их прочесть и убедиться, что я жив. Вот и вы пишите родным так, чтобы они знали, что вы живы. И по возможности меньше о вас беспокоились.

Глава 19. Воронцовка,14–18 октября 1941 года

Наверное, близость опасности и в самом деле наделяет человека даром предчувствия беды. Будто бы не поменялось в жизни временных постояльцев Воронцовки ничего существенного: смены оставались прежними, приказа срочно сниматься никто не ожидал. Но с тех пор, как “бои на Брянском направлении” стали появляться в сводках, Раиса непрерывно чего-то ждала. И вещмешок держала собранным, хотя в хате, что занимала женская часть личного состава, устроились девчата совершенно как дома, а с револьвером не расставалась с тех самых занятий по огневой подготовке. Ермолаев глядел с удивлением, но вопросов не задавал.

Село действительно стало для них домом. Даже когда со смены шли на отдых, так и говорили “отбой через полчаса, идем домой”. Человеку всегда нужен если не дом, то хотя бы место, которое он может им называть. А потому быстро появились и вырезанные из газеты незатейливые бумажные кружева на полках, и ветка шиповника с красными ягодами — в старой кринке на столе. Даже ходики хозяйские, брошенные в пустой хате, снова повесили на стену, хотя отставали часы безбожно и нельзя было хотя бы примерно считать по ним время, не подводя каждый час.

Вот за этим столом, по деревенской привычке до блеска выскобленным, под старыми ходиками, неспешно отсчитывавшими минуты, ночная смена читала 14 числа свежую сводку. Чтобы все не толпились, Вера начала читать газету вслух. После первых же ее слов наступила такая тишина, что слышно стало не только похрипывающие ходики, но и гул ветра за стеной, теперь к утру всегда портилась погода.

“Положение на фронте продолжает оставаться очень серьезным. После многодневных, кровопролитных боев, ценой огромных потерь немецко-фашистским войскам удалось захватить город Вязьму, — Вера запнулась, но взяла себя в руки и продолжила читать, стараясь, чтобы не очень дрожал голос. — Ожесточенные бои идут в районе Брянска и за Орлом. Со всех этих пунктов бешеные звери Гитлера рвутся к нашей столице, к Москве.”

— К Москве? — она взглянула на подруг поверх очков беспомощно и испуганно.

— Еще чего! Не возьмут, подавятся! — упрямо качнула головой Лида Леонова, комсорг. — Дай мне, Вера, — И, забрав у той газету, твердым голосом стала дочитывать сводку. От следующих же слов у Раисы потемнело в глазах:

"В течение 12 октября наши войска вели бои с противником на всем фронте, особенно ожесточенные на вяземском и брянском направлениях. После упорных многодневных боёв наши войска оставили город Брянск."

На минуту показалось, что под ногами поехали половицы. Ну нет, еще чего! Она не кисейная барышня. Кто-то прошептал за плечом: “Ой, тетя Рая…” Кажется, вот так же этим летом она стояла посреди Белых Берегов у почты, 22 июня.

Сколько уже было таких сводок: Чернигов. Киев. Орел, летом еще — Смоленск. Но всякий раз не верилось. Думалось, ну еще день, еще бой — и враг будет остановлен. Увязнет в противотанковых рвах, которые копают на подступах к городам сотни рук, запутается в колючей проволоке, получит дружный залп свинца в ненасытную глотку и остановится. Но нет, линия фронта пылала, трещала выстрелами, гремела взрывами, и двигалась. То медленно и мучительно, то рывками, от которых замирало сердце, сочась кровью, она сдвигалась на восток.

Брянск… Каким он сейчас виделся ей тихим и беззащитным. По реке Десне, прозрачной почти до самого дна, ходили, шлепая колесами, два маленьких неторопливых пароходика. Басовито гудел завод Арсенал, его гудок по утрам будил что-то давно забытое, из детства — там работал отец, когда переехали из Бежицы. Окраины тонули в садах, у каждого дома — палисадник с огненными, горько пахнущими астрами. Неизменные рыжие подсолнухи у забора. Шаткие деревянные лесенки, сбегающие по склонам к реке. Новый центр города с молодыми липами и кинотеатр «Октябрь» в бывшей церкви.

За Десной бежала по заливным лугам железная дорога, почва под ней была такой зыбкой, что под паровозом ходили ходуном шпалы. Белые Берега огибала речка Снежка, с белым песком, тоже до дна прозрачная. От электростанции через поселок тек теплый канал, где вода не остывала даже поздней осенью. Белели меж сосен корпуса больницы, ее прежняя работа, мирная. Всего этого теперь нет?