Александр Поволоцкий – Любимый город (страница 9)

— Вот где вы отыскались, товарищи, — Огнев появился почти неслышно. Быстро снял шинель, накинул Оле на плечи. — Васильева, почему в такую погоду в одной гимнастерке?

Оля сглотнула, вытерла слезы и быстро поднялась:

— Товарищ военврач третьего ранга, разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Вы сказали тогда, что наши… отошли на Керчь. Все, — она мотнула головой, смаргивая вновь подступившие слезы. — Это вас кто-то обнадежил? Кто?

— Никто, — ответил он негромко. — Обнадежил вас, — запнулся на секунду, словно выталкивая слово, — я. Так надо было.

— Надо? — переспросила Оля с недоумением и болью и даже отступила на полшага. — Зачем? Мы ведь все равно все узнали… Вы уверены? Только говорите правду! Уверены?

— Да, уверен, — голос его вновь сделался спокоен, но Раиса скорее почувствовала, чем услышала за этими словами настоящую боль. — Ты сядь, Оля, не стой на ветру, — та деревянно опустилась на камень рядом с Верой, командир устроился с краю, ближе всех к обрыву и продолжил, так же негромко, но твердо. — Я с самого начала понимал, что те две машины — скорее всего наши. Но вы — мой личный состав. Моя задача была не просто вывести вас из окружения, но и вернуть в работу. А после такого перехода даже втянутые в марши бойцы могут выйти из строя. Суток на трое. Вам нужны были силы.

— А сейчас?

— Сейчас вы знаете правду. Любая правда лучше неведения. Вообще страшнее неведения — нет ничего. Вы бы сами себя изнутри сгрызли, измучили, ища ответ.

— А что с остальными? — быстро спросила Вера. — Только правду говорите! Правду! Вы знаете, что с ними?

— Нет. И никто пока не знает. Но Астахов, как я понял, на полчаса примерно отстал от колонны. Значит, у них был хороший шанс либо свернуть на другую дорогу, либо заметить дым. Я знаю Степана Григорьевича не первый десяток лет. Человек волевой, опытный. С пехотным опытом в том числе. Если кто и сумеет вывести людей в такой ситуации — так это он. И вот что, товарищи, хуже безвестия трудно что-то придумать, поэтому кто домой пока не написал — напишите. На всех нас могли уже похоронки отправить.

— А вы? — спросили Раиса, Оля и Вера в один голос.

— А я — еще в Золотой Балке написал. Вам тогда не сказал — виноват, устал очень. И хватит вам на ветру сидеть, померзнете, простудитесь. А нам работать надо.

Все еще всхлипывая, девушки пошли внутрь. Оля задержалась, возвращая шинель командиру.

— Как он? Только… только правду. Пожалуйста.

— Поправляется, Оленька, поправляется. Прогноз, с осторожностью, благоприятный. Самое опасное время по расхождению швов прошли. Если теперь не образуется спаек — будет совсем как новенький. Честное слово.

— Спасибо! — совершенно неожиданно Оля поцеловала Огнева в щеку и убежала, совсем как девочка.

“Тянул ты, товарищ командир, с извещением личного состава, вот и дотянул”, - укорил себя Алексей. Говоря о Денисенко, он был предельно честен. В донских степях в Гражданскую Степан из многих переделок вышел. Да только немцы — не деникинцы, так что все могло обернуться и боем, неравным. Еще как могло. Второй пулемет при них оставался. Будем надеяться… “Но это тебе не “шошей” банду пугать! Эх, Степа, бедовая твоя голова… Цела ли? И ум, и опыт, и воля не спасут от шального осколка, мессера-охотника или заметившей пыль от колонны разведки на мотоциклах. Хорошо, раненых почти всех раньше отправили. Если что — переформируют дивизию, сформируют новый медсанбат, найдут персонал… Такая вот диалектика — нас у Родины много. Найдется, кому встать на пост. А друг у друга — мало. И хватит об этом, когда узнаем — тогда и узнаем. А то получается будто каждые десять минут температуру меряю…”

Вынужденную неподвижность Астахов компенсировал учебой. Целый день читал, делал выписки, а, когда у Огнева выдавались полчаса дойти до коллеги — обсуждал выписанное. Особенно остро, разумеется, вопрос раннего вставания после операции. Опыт наиболее смелых хирургов, чуть ли не на второй день отправлявших полостных домой пешком, начал интересовать раненого до крайности. Как часто бывает с людьми сильными и крепкими, он с трудом мирился со временной беспомощностью и легче сносил боль, чем слабость, особенно на первых порах, когда пять шагов от постели до двери выматывали, как пеший марш по гористой местности.

В таких случаях медицинское образование скорее осложняет общий анамнез. Если бы не вся серьезность положения, то, наверное, было бы смешно видеть, как Астахов, словно большой ребенок родителей, пытается убедить одного врача уговорить другого.

Но выходило сложно. Огнев, наглядевшийся еще в Гражданскую разного, подобных взглядов решительно не разделял. А в качестве главного калибра вообще обратился к истории, использовал опыт англо-бурской, когда пошедшие на поправку раненые выписывались досрочно и умирали по дороге из госпиталя от вторичного кровотечения, и рекомендовал ограничиваться для начала неутомительными прогулками раз в день по десять шагов. Обозванный “белым дикарем”, Астахов гордо отвернулся к книгам, решив, видимо, дождаться появления другого врача.

Но Колесник всех этих "прогрессивных идей" и до войны не одобряла. И вот тут совсем нашла коса на камень: спорить с ней не выходило вообще. Бывшей завотделением было нетрудно призвать к порядку кого угодно, хоть электриков, хоть коллегу.

— Черт возьми, дорогая Наталья Максимовна! На вашем поле я с вами и не спорю, но то мирное время. И одно дело роженица, другое дело здоровый лоб тридцати пяти лет от роду!

— На счет "здорового", коллега, я бы подождала… Хотя бы пока швы не снимут.

— Алексей Петрович говорил…

— Что вам говорил Алексей Петрович, вы обсудите с ним. А в мое дежурство будьте добры лежать смирно. Не будем спорить.

— Хорошо, не будем. А кавторанг Колесник с “Парижанки” [линкор "Парижская Коммуна"] вам случайно не родственник?

— Муж. Так что если вы свою попытку удрать на прогулку пытаетесь обернуть в поползновение в мою сторону — это зря.

— И не думал даже.

— Я вижу. Ложитесь немедленно.

Остальная палата наблюдала за их спором с явным любопытством. Надо же, бывает, что и докторам как нашему брату достается.

— А к тебе, небось, попадешь потом, тоже раньше положенного не отпустишь, а?

— Смотря с чем попадешь. Непостижимая женщина!

— А то ж! На кривой козе не объедешь такую.

— Ну ты, братец, выбрал транспорт. Я бы и на подводной лодке не рискнул, — Астахов шумно вздохнул и возвратился к теплой компании из свежего номера “Военно-медицинского журнала”, руководства по топографической анатомии и блокнота.

Тем не менее, по шагу, по чуть-чуть, но разрешенные прогулки удлинялись, и на снятие швов он даже дошел самостоятельно и почти не держась за стенку. Поток раненых спал, немцы выдохлись, и у Огнева получилось лично сопроводить коллегу в перевязочную и обратно. После этого, на правах выздоравливающего, Астахов получил форму и перебрался из палаты в кубрик старшего начсостава. Так какая-то морская душа окрестила правильным флотским образом разделенные фанерой клетушки, с кроватями для старшего начсостава и нарами для остальных.

В тесной компании коллег оказался он внезапно самым молодым. Состав госпиталя формировался в основном из врачей гражданских специальностей, кого не призвали в первые дни войны, да вчерашних студентов-медиков. Но молодежь успела занять соседний кубрик целиком. А соседям Астахова было в среднем лет за сорок каждому. Кроме Огнева, занимали это фанерное жилище несколько узких специалистов, вынужденных спешно вспоминать хирургию во всех подробностях, и пожилой терапевт, как выяснилось, тесно знавший Южнова. Гибель коллеги его, и так потерявшего многих друзей на “Армении”, совершенно подкосила. “Я думал, хоть на суше безопаснее”, - сокрушался он. Старик работал много, но редко мог заснуть без снотворного, а в довершении всего заработал разнос от начальства, когда пытался через голову Соколовского подать рапорт, добиваясь отправки поближе к фронту.

Рядом с такими соседями тратить время на книги да соблюдать режим и более спокойный человек долго не сумел бы. Астахова же хватило всего на пару дней. Он все больше мрачнел, много курил, извел без остатка положенные ему по фронтовым нормам папиросы и перешел на махорку. Наконец взбунтовался и потребовал возвращать его к работе, потому что нет больше сил людям в глаза смотреть и быть балластом.

— Ты пока все-таки еще лежи, — пробовал урезонить его Огнев. — Не торопись, а то не туда успеешь.

— Вы по двенадцать часов у стола, а я тут пузо належиваю!

— Уже не по двенадцать, уже по восемь. На тебя хватит, не бойся. И не “пузо належиваю”, а “оберегаю репаративные процессы и повышаю квалификацию”. У тебя уже пол библиотеки перебывало. Ты же ее в себя грузишь, как фотокопировальный аппарат.

— Вот и хватит грузить. К практике переходить пора, пока к чертовой матери все не позабыл!

— Поговорю с Соколовским. Дня через три поедешь в порт сопровождать раненых на погрузку.

— Алексей…

— Я уж пятый десяток как Алексей. Восстанавливаться надо с умом.

— Сам знаю!

— Вот раз знаешь, так и festina lente [поспешай медленно (лат.)]. Поговорю завтра с Соколовским.

Астахов печально вздохнул и прибегнул к своему обычному в таких ситуациях убежищу — то есть, снова углубился в книгу.