Александр Пономарёв – Основной компонент (страница 51)

– Доживем, таварищ старшина, еще как доживем! – воскликнул грузин, взмахнув рукой. – И ты, Ваня, приезжай, и вы, таварищ полковник, только форму эту проклятую снимите! И девушка ваша пусть приезжает. Мама всем будет рада.

– Все, все, Резо, угомонись. И ваши, и наши – все приедем, – сказал старшина, жестом подзывая к себе Шихова. – Ну, Ваня, что нашел?

– Кроме этого, ничего, – ответил разведчик, протягивая командиру мое удостоверение.

– Так, так, – протянул старшина, разглядывая подмокший прямоугольник из серого картона с тремя строчками готических букв и нацистским орлом над ними. – Что это?

– Удостоверение на имя штандартенфюрера СС Отто Ульриха фон Валленштайна, – сказал я. – А что ты ожидал увидеть, старшина? Красные корочки со звездой? Давай уже веди нас в дом, пока дивчину совсем не заморозил.

Синцов махнул рукой. Все еще красный Шихов пошел впереди к ближайшему дому, из трубы которого валил дым. За ним, ступая след в след, двинулись я и Марика. Резо и старшина замыкали колонну.

Седая бабулька в валенках на босу ногу, старой домотканой юбке серого цвета и байковой жилетке поверх холщовой рубахи встретила нас с веником у порога. Она заметила нас в окне и заранее приготовила метелку, чтобы мы смахнули с себя снег в сенцах.

Красноармейцы сняли снегоступы, поставили их в угол, потом поочередно обмели одежду и обувь, причем Резо еще и за Марикой поухаживал. А я почистить шинель не смог, поскольку последние силы оставили меня. Так и осел кулем на дощатый настил пола и только благодаря Ване, тот успел подхватить меня, когда я падал, избежал удара головой о бревенчатую стену сруба.

Под цепким взглядом старшины Шихов снял с меня задубевшую шинель, помог подняться по крашенным охряной краской покосившимся ступеням крыльца и, пригнув ладонью мою голову, чтобы я не стукнулся о низкую притолоку, завел в дом.

Жилье встретило теплом и весело потрескивающим огнем в сложенной по центру избы печке. На вбитом в потолочную балку крюке висела старая керосинка с закопченным стеклом. Я так и представил, как по вечерам в ней теплится огонек, размазывая тени по стенам и разгоняя мрак по углам. В красном углу на полочке под белым рушником когда-то была икона. Бревна со временем потемнели, и там, где она стояла, остался светлый прямоугольник. Теперь это место занимала перевязанная черной ленточкой фотокарточка мужчины в военной форме с двумя миниатюрными танками в петлицах. Печальные глаза танкиста смотрели на каждого, кто заходил в дверь, и от этого взгляда становилось не по себе. Погибший сын хозяйки как будто заглядывал в самые потаенные уголки души, извлекая на свет все темное и светлое, что хранилось там. Под полочкой до сих пор висела лампадка. Сейчас она не горела, но я подозреваю, что иногда бабулька зажигала в ней маленький огонек и, встав на колени, разговаривала с сыном, глядя на фотографию выцветшими от слез глазами.

Внутреннее убранство избы не отличалось изысками. Покосившиеся оконца закрывали короткие шторки с вышивкой, на дощатом полу разноцветными дорожками протянулись половики. В дальнем углу горбился окованный железом сундук, где хозяйка хранила нажитый за всю жизнь небогатый скарб. Простенок между окнами занимал стол под заштопанной, но чистой скатертью. Под ним три табуретки, четвертая в углу, где фотография, на ней пожелтевшая от времени газета «Правда» и цветочный горшок с геранью. Справа от входной двери грузно осела бадья с водой, слева на тощих ножках застыла деревянная скамья. С обратной стороны к печке жалась железная кровать под серым шерстяным одеялом и с горкой подушек в изголовье.

Ваня помог мне сесть на скамейку, стащил с ног сапоги, из которых на пол высыпался хрусталь ледышек, поставил обувь подошвами к печке. Потом подхватил под мышки, подвел к торцу печи, усадил на пол. Стол с табуретками как раз оказался напротив меня. Рядом со мной села Марика, прижалась к печке спиной, обхватила мою руку ладошками и подула теплом на посиневшие от холода пальцы.

Красноармейцы скинули капюшоны маскхалатов, сняли вещмешки, подвесили их за лямки на торчащие из бревна кованые гвозди. Те шли в ряд справа от двери и, по-видимому, заменяли хозяйке вешалку. Туда же отправились серые ушанки с красной жестяной звездочкой по центру мехового козырька. Расстегнув несколько пуговиц защитной хламиды и бушлатов, солдаты разбрелись по избе, оставив оружие при себе.

Синцов тоже чуток разоблачился, сел на скрипнувший под его весом табурет, положил автомат на колени. На усталом лице отчетливо читалась решимость в любую секунду пустить оружие в дело.

– Нам бы обогреться немного, мамаша, да кипяточку, если можно, – попросил он за всех.

Старушка бросила в меня уничтожающий взгляд и пошаркала к печке, рядом с которой на полу стоял закопченный чайник с изогнутым носиком. Пока бабулька гремела посудой и наливала воду, Марика задремала, навалившись на мое плечо. Ей нужен был хороший сон, а мне чистая и сухая одежда. Застывшая форма постепенно оттаивала и неприятно липла к телу.

Я поднял свободную руку, сказал шепотом:

– Старшина, мне бы обсохнуть надо, я до встречи с тобой в ледяной купели побывал. Да и дивчину на кровать положить бы не мешало. Может, попросишь ребят, они ее перенесут, а я пока форму сниму, подсушу на печке немного.

Петр Евграфович сощурил глаза, склонил голову набок, словно присматривался к чему-то, потом кликнул Резо и велел ему заняться Марикой.

Грузин расплылся в улыбке, бережно взял девушку на руки. Марика так устала, что даже не проснулась, когда ее рука свесилась до пола. Осторожно перенес ее на скрипнувшую пружинами кровать и накрыл старым одеялом. Марика что-то пробормотала во сне, повернулась на бок и, сжавшись в комочек, мирно засопела.

Пока Резо занимался Марикой, я стянул с себя форму, вместе с Ваней закинул ее на печку и остался в одном исподнем, тоже влажном, между прочим. С этим я поделать ничего не мог. Не голым же ходить, в самом деле. Холодный пол неприятно студил ноги. Под цепким взглядом сержанта я перешел на половик. Стало немного лучше. Сел на табурет.

На плите негромко заворчал чайник. Бабуля скрипнула дверцей печурки, застучала кочергой по стенкам топки, перемешивая угли.

Мы со старшиной ждали хозяйку, сидя за столом на табуретах. Ваня с Резо принесли скамейку и сидели рядом, слушая наш разговор. Я вкратце изложил наскоро придуманную легенду, опираясь на сохранившиеся в памяти сведения о войне. Без ложной скромности скажу, мне удалось склонить старшину и его солдат на мою сторону. Они все-таки поверили, что я на самом деле советский разведчик и меня с донесением ждет в штабе сам генерал Чуйков.

За разговором как-то невзначай промелькнуло название деревни: Орехово.

«Надо бы запомнить, вдруг пригодится», – подумал я и заговорил с парнями на тему победы: кто чем займется, когда мир наступит. Резо опять всех к себе стал приглашать, старшина сказал, что вернется на Сталинградский тракторный, где до войны работал токарем, а Ваня мечтал вернуться к занятиям в консерватории. Он, оказывается, учился по классу фортепиано, когда наступила лихая година.

Пришла бабуля, принесла три железные кружки, поставила на стол. Потом пошаркала к печке, где закипевший чайник позвякивал крышкой, выдувая струю пара из гнутого носика. Сержант посмотрел на Ваню. Тот метнулся к двери, достал из вещмешков жестяные кружки с плоскими приклепанными ручками и завальцованными краями горловины, притащил к столу. Полминуты спустя приковыляла старушка, держа в руке обмотанную тряпицей черную ручку пыхтящего чайника, налила кипятку всем, кроме меня.

– Извините, сынки, ни чая, ни сахара нет, – прошамкала она, грохнув черным от копоти дном о желтую, с трещинками, дощечку.

Петр Евграфович кивнул в мою сторону:

– А этому гостю, мамаша, почему не наливаете?

– Шоб он сдох, фриц энтот! Хочет, пусть сам себе наливает, а я ему не прислуга, – сердито сказала хозяйка и демонстративно отвернулась в сторону.

– Не сердись, бабушка, это наш, русский, – сказал Ваня, дотронулся до жестяной кружки и с шипением схватился за ухо: – Ай, горячо!

– А то, что одет не как мы, – так он разведчик. Среди фашистов и надо выглядеть как фашист. Я верно говорю, таварищ полковник?

– Все верно, Резо. Надо. – Я вздохнул: – Признаюсь вам, хлопцы, устал я носить эту проклятую форму. Так хочется сорвать ее, растоптать, сжечь, надеть нашу родную, красноармейскую. Очень хочется, но нельзя. Мое дело – выведывать планы в самом центре змеиного логова.

– Что делать? Такая работа. – Старшина плеснул в мою кружку кипятка. – А где ваша кружка, мамаша? Садитесь с нами, сладкого кипяточку выпьете.

– Так ведь нет у меня сахара, сынки, я же вам говорила, – прошамкала хозяйка, села на заботливо подставленную Резо табуретку, сложила морщинистые руки на коленях.

– А вот об этом беспокоиться не надо. Шихов, а ну-ка, доставай заначку.

– Какую заначку, товарищ старшина? – удивился Ваня. – У меня с собой ничего нет.

– Давай-давай, выворачивай карманы. У тебя там всегда куски сахара лежат. Ты же у нас сладкоежка, Шихов, положенную тебе махорку на сахар вымениваешь. Так что делись с гражданским населением, – усмехнулся в усы старшина.

Ваня встал, покраснев от смущения, как тогда с Марикой. Под веселый смех нашей компании и дружеские комментарии Резо расстегнул еще несколько пуговиц маскхалата, достал из кармана штанов четыре крупных куска сахара с прилипшими к ним крошками табака и вывалил на стол.