Александр Пономарёв – Основной компонент (страница 47)

И вот настал черед марша авиаторов, того самого, где «все выше, выше и выше, стремим мы полет наших птиц». Концерт неожиданно прервал чихнувший двигатель. Как раз на том самом месте, где я собирался спеть о пропеллерах, в которых «дышит спокойствие наших границ», левый движок заработал с переменным успехом, как-то странно прокручивая винт. Он то вращался с прежней скоростью, то спотыкался, как уставшая лошадь, и я различал в сияющем диске черные росчерки лопастей.

Немного погодя к «захворавшему» коллеге присоединился и правый мотор. Самолет на миг потерял в тяге. На приборной панели заморгали лампочки, несколько раз тревожно вякнул бипер. Я бросил взгляд на циферблаты приборов. Стрелка топливного датчика дрожала возле нуля, скорость пока держалась на прежнем значении, время полета по бортовому хронографу близилось к семи часам.

Полный пипец, особенно если учесть, что взлететь-то я смог, а вот сесть. Я и на компьютерном симуляторе хреново с посадкой справлялся, чего уж говорить о настоящем самолете. Да и где садиться-то? В чистом поле?

– Подъем! Спасайся, кто может! Карррамба!

Марика от моих воплей так и подпрыгнула в кресле, а Дитрих в грузовом отсеке с грохотом свалился на пол. Оба уставились на меня, хлопая глазами и тяжело дыша.

– Что случилось? – тревожно спросила Марика.

– Да, штандартенфюрер, что произошло? – В голосе немца звучала сталь.

Я рявкнул, не удостоив пассажиров ответами:

– Дитрих, ты видел парашюты?

– Где?

– Где, где. – Рвущееся на волю матерное слово чуть не сорвалось с языка. – В самолете!

– Ну, видел вроде, а что?

– Тащи сюда, потом объясню.

– Нет уж, герр штандартенфюрер. – Голос Марики дрожал от негодования. – Потрудитесь сейчас объяснить. Я до сих пор не могу прийти в себя от ваших воплей и.

– Дитрих! Черт бы тебя побрал! – заорал я, не обращая на подругу внимания. – Тащи скорей эти проклятые парашюты, пока мы не грохнулись!

На лице Марики отразился испуг.

– Мы падаем?! Почему?! Нас подбили?! Когда?! Кто?!

Я перегнулся через край кресла, схватил ее за руку.

– Успокойся! Нас никто не подбил, просто бензин на исходе, вот и все. Дыши глубже. Вот так. Молодец! Хорошо?

Марика кивнула, старательно пытаясь держать себя в руках.

В грузовом отсеке что-то шуршало, падало и гремело. Похоже, Дитрих всерьез взялся за поиски. В этот миг левый мотор громко чихнул и заглох. Винт еще крутился по инерции, но с каждым оборотом делал это все медленнее, пока окончательно не застыл в одном положении. Марика взвизгнула и так сильно побледнела, что стала похожа на мраморную скульптуру.

– Дитрих! Где парашюты?! – гаркнул я, не отрываясь от штурвала.

В ответ донеслось кряхтение, и опять что-то с грохотом упало на пол. Я хотел оглянуться, но мое внимание привлек правый двигатель. Он заглох, как и левый за мгновения до этого.

Марика из последних сил балансировала на краю истерики. Другая бы на ее месте давно уже с катушек слетела, а она ничего – держится.

Сзади раздалось надсадное кряхтение и противный скрежет металла. Я обернулся. Немец с красным от натуги лицом толкал здоровенную бочку.

– Дитрих! Ты спятил?! Зачем тебе это?! Где парашюты?!

– Лучше помогите, штандартенфюрер, – прокряхтел он. – Прыгнуть мы всегда успеем.

– Возьми штурвал, Марика!

Марика никак не отреагировала. Я сильно тряхнул ее за плечо и уже хотел ущипнуть за щеку, как вдруг она повернулась ко мне. В глазах плескался испуг, бледные губы тесно сжаты, кожа на скулах натянулась.

Я ободряюще улыбнулся и сказал тихим, почти ласковым голосом:

– Возьми штурвал, милая. Вот так, да. Молодец, девочка, хорошо. Теперь смотри сюда, – показал я на компас. – Видишь эти черные буквы SO?

Марика кивнула.

– Следи, чтобы вот эти маленькие красные стрелочки были как раз между буквами. Поняла?

Марика снова кивнула.

– Умница! Я помогу Дитриху и вернусь.

Я щелкнул замками страховочного ремня, вылез из кресла, чмокнул любимую в щеку и потопал к немцу.

– Вот объясни мне: с чего ради ты вцепился в эту бочку? Там что, парашюты лежат?

Дитрих молча ткнул пальцем в зеленый бок бочки с трафаретной надписью Flugbenzin поверх выпуклого ободка.

– Ну, авиационный бензин, и что? Куда ты его заливать собрался? Или ты решил продырявить дополнительные баки, чтобы плеснуть туда топлива?

– Толкайте, штандартенфюрер, – сердито сказал Дитрих.

Я пожал плечами и вместе с ним навалился на бочку. Тяжелая, раза в три больше обычной емкости, она с ужасным скрипом сдвинулась с места.

– Может, все-таки объяснишь, в чем твой план? Учти, я не смогу посадить самолет. Нам все равно придется прыгать, и чем быстрее мы это сделаем, тем больше шансов у нас уцелеть.

– До войны я работал механиком на аэродроме, – пропыхтел Дитрих, – Обслуживал самолеты. У этих транспортников есть аварийная ручная помпа. Видели лючок между креслами пилота и бортмеханика? Там она и находится. Если дотолкаем бочку до кабины, есть шанс пролететь еще немного.

– Ну и чего ты молчал?! А ну, навались!

Вдвоем мы кое-как притолкали бочку к кабине. Я сорвал крышку люка. Под ней в небольшом углублении находилась ручка насоса с красным набалдашником. От сферической оболочки помпы вниз уходила стальная трубка топливопровода.

Дитрих раздобыл где-то маленький ломик и трехметровый кусок резинового шланга. Пока он, вооружившись ломиком, как копьем, пробивал отверстие в трубке, я пытался гаечным ключом раскупорить бочку. Изрядно намучившись, я наконец-то сбил крышку с горловины. В нос сразу шибануло запахом горючки.

К тому времени Дитрих пробил дыру в топливопроводе, воткнул туда один конец шланга, второй бросил мне. Я сунул его в бочку и крикнул:

– Давай!

Дитрих сделал несколько качков. Помпа захлюпала, всасывая воздух вместе с топливом. Немец показал большой палец:

– Нормально, только надо входное отверстие уплотнить.

Я оглянулся в поисках чего-нибудь такого, чем можно обмотать конец шланга. Как назло, на глаза ничего не попадалось.

А топлива в основном баке оставалось все меньше. Центральный двигатель пожирал остатки горючего с пугающей быстротой. И вот настал момент, когда последние граммы бензина сгорели внутри цилиндров. Я не сразу понял, что случилось. Просто в какой-то момент в кабине стало тихо. Застывший в одном положении винт непривычно резал глаз, а уши уловили тонкий свист проникающего в кабину сквозь щели воздуха.

Потеряв тягу, «юнкерс», с нарастающим воем, полетел вниз. В этой ситуации опытный пилот спокойно мог пролететь еще несколько километров, найти подходящее место и сесть, сохранив жизнь себе и самолету. Беда в том, что я не ас и совершить такой трюк мне было не под силу.

Первым пришел в себя Дитрих. Он выхватил из-за голенища складной нож и швырнул его на пол у моих ног:

– Шинель!

Я сразу понял задумку немца, схватил нож с накладками из резной кости на рукоятке и нажал кнопку. Острое лезвие с гравировкой Deutschland uber alles[9] над желобком-кровостоком с щелчком выскочило из продольного отверстия. Я протиснулся к Марике, присел возле нее на колено.

– Штурвал чуть на себя, вот так. Молодец, девочка! Держи самолет ровнее, потеряем воздушный поток – нам крышка, – чуть слышно бормотал я, отрезая от шинели узкую полоску сукна.

Не знаю, слышала меня Марика или нет, но вела она себя отменно, словно понимая, что сейчас все зависит от нее. Я в последний раз дернул лезвием, отдал отрезанный кусок шинели немцу, а сам сел на место пилота, положив нож на верхнюю крышку приборной панели.

Дитрих выдернул шланг, обмотал вокруг него тряпицу, припал к концу резиновой трубки губами и втянул в себя воздух. Выплюнув на пол смешанную с попавшим в рот бензином слюну, он воткнул шланг со струящимся из него топливом обратно в отверстие, да еще и пальцем поприжимал суконный валик, чтобы уж наверняка. Потом несколько раз дернул ручку насоса. Помпа без всхлипов всосала бензин, на что немец ответил радостным воплем.

Я принял это как руководство к действию, щелкнул «флажком» магнето и едва не прослезился, когда услышал довольное урчание двигателя. Винт пропеллера закрутился, увлекая самолет за собой.

– Получилось! А я думала, уже все. – Голос Марики дрогнул. – У меня перед глазами вся жизнь пронеслась.

Она беззвучно заплакала, ее худенькие плечи затряслись, а по чумазым щекам покатились крупные слезы, оставляя на коже грязные разводы. Я хотел сказать ей, что-нибудь успокаивающее, вроде «не бойся, все позади», но передумал. Говорят, держать в себе негативные эмоции вредно для здоровья. Пусть поплачет, глядишь, так и нервное напряжение спадет.

Дитрих старательно стучал ручкой насоса, снабжая мотор топливом. Не поворачиваясь к нему, я бросил через плечо:

– Ты где парашюты видел? Надо бы приготовиться, а то, боюсь, горючка кончится, и нам подобный фокус уже не провернуть.

– В хвостовом отсеке, – ответил он, поменял руку и с прежней скоростью взялся за перекачку бензина.