Александр Пономарев – Под пеплом вечности. Наследие Предтеч (страница 8)
В какой-то момент нервы сержанта, и без того натянутые как струны, лопнули под давлением страха и безысходности.
– А вообще, командир, может, хватит уже возиться с этим майором? – его голос прозвучал неприлично громко, вызывающе, режа слух, как стекло. – Он уже практически труп. Дышит наш воздух, который нам еще дышать и дышать. Зачем он нам? Лишний рот.
Филатов медленно повернулся к нему всем корпусом. В его глазах, обычно веселых и озорных, вспыхнули опасные, холодные синие огоньки.
– Повтори-ка, Саня, я не расслышал. Похоже, у меня от давления слух в ушах пропал.
– Все ты слышал! – Тарасов выпрямился, его лицо было искажено злобой, страхом и отчаянием. – Он нам не товарищ! Он – балласт! Груз! Уберем балласт – будет больше шансов у нас, живых!
В отсеке повисла мертвая, звенящая тишина. Даже Илья оторвался от Анастасии, уставившись на сержанта широко раскрытыми глазами.
– Ты сейчас, возьмешь свои слова обратно и все мы дружно будем считать, что их не было, – голос Филатова стал тише, но в нем зазвенела обнаженная, острая сталь. – Понятно, сержант?
Тарасов, побагровев, что-то пробормотал себе под нос и отвернулся, уставившись в стену. Казалось, инцидент исчерпан, но напряжение не ушло, оно лишь сменило форму, растворившись в тяжелом, спертом воздухе. Сидоров, не отрываясь, монотонно стучал по панели управления, но по его вискам струился уже не пот, а настоящие ручьи. Самойлова, перевязывая майора, дышала ртом, коротко и хрипло, словно рыба, выброшенная на берег.
Тарасов сидел, сжавшись в комок, и трясущимися руками тер себе грудь, как будто пытаясь вдохнуть глубже. Его лицо из багрового стало серо-белым, болезненным. Капитан видел, как нарастает эта тихая паника, но любое слово сейчас могло стать искрой.
Искрой, которая и высекла хриплый, полный безысходности шепот:
– Командир… – Тарасов обернулся. Его лицо было бледным, а глаза бегали, не находя точки опоры. – Дышать нечем. Жара адская. Мы все тут сдохнем из-за этого… балласта.
– Сань, заткнись, – устало, но без злобы сказал Сидоров, пытаясь сконцентрироваться на панели. – Командир все решил.
– Ничего он не решил! – голос Тарасова снова сорвался на крик, но теперь в нем слышалась не злоба, а паническая истерика. – Он нас всех похоронил! Из-за какого-то чужого мудака!
Сержант оттолкнулся от стены, его движение было резким и неуклюжим. Он плыл прямо к креслу, его глаза были прикованы к неподвижному лицу майора.
Филатов среагировал в тот же миг.
– Просто уберём его… и всё… – шёпот Тарасова был полным безумия.
В тот момент, когда рука сержанта с обломком взметнулась вверх, Глеб врезался в него, и их тела, сцепившись в клубке, с глухим стуком ударились о противоположную стену. Капитан пытался заломить ему руку с зажатым обломком, но Тарасов вырывался, хрипя и пуская пузыри слюны. Потребовались отчаянные усилия, чтобы прижать его к стене и обездвижить, пока Самойлова с трудом удерживая его, вколола успокоительное в напряженную шею.
Ситуация достигла своей критической точки. Сидоров, работавший у панели, начал синеть, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Кислород был на исходе.
– В том… в том шаттле… ТЗС… должны быть аварийные баллоны, – Филатов смахнул с лица капли пота, собравшиеся в шарики возле бровей и его взгляд упал на ряд висящих скафандров. – Я полечу. Это наш единственный шанс. Алена, Миша надевайте скафандры и помогите гражданским.
– На всех не хватит, на майора вообще не надеть.
Глеб бросил взгляд на Комарова проткнутого балкой.
– Я найду, принесу еще. Тарасов потерпит, одевайтесь.
***
Едва переводя дух в спертой жаре, Глеб облачался в скафандр. Он механически, почти на автопилоте, нащупал в кармане истертую флешку и воткнул ее в слот. До боли знакомые аккорды заглушили шипение поврежденных систем и его собственное тяжелое дыхание.
Эти аккорды вытеснили страх, оставив в теле лишь знакомую готовность.
Шлюз открылся с долгим, шипящим звуком, словно нехотя выпуская его на волю. Выход в открытый космос был не прыжком, а падением в иную, абсолютно чуждую реальность. Беспредельная, живая, пугающая своей бездонностью чернота, усеянная бесстрастными алмазами далеких звезд. И хаос. Рои мелких, смертоносных осколков, сверкающих в слепящем свете солнца. Исковерканные, почерневшие останки собственного корабля. И самое страшное – застывшие в немой, ужасной агонии тела пилотов, припечатанные к разбитой кабине.
Дорога до шаттла ТЗС стала испытанием на прочность. Он плыл сквозь адскую карусель обломков, где каждый осколок металла, кружащийся в немом балете, мог стать последним. Малейшая ошибка, одно неловкое движение – и бритвенная кромка распорет скафандр. Он лавировал, замирал, снова ускорялся, сердце колотилось в такт коротким, нервным импульсам маневровых двигателей. И вот наконец его цель выплыла из хаоса.
Шаттл ТЗС был разорван, как консервная банка когтями гиганта. Внутри, в ледяном мраке, плавал лишь один обледеневший, скрюченный труп. Но Филатов, проявляя чудеса хладнокровия и выучки, методично, как на тренировке, обыскал обломки и нашел то, за чем летел: несколько баллонов с драгоценным кислородом, два уцелевших, хоть и поврежденных скафандра и, по невероятной, почти мистической удаче, плазменный резак.
Обратный путь стал настоящей дорогой через ад. Зацепившись спиной за торчащую, острую балку, он почувствовал резкий щелчок и треск в ранце. Индикатор кислорода на внутреннем дисплее завыл пронзительной, неумолимой сиреной, отсчитывая последние минуты жизни. И в этот самый момент, сквозь музыку и собственное тяжелое дыхание, в наушниках раздался сдавленный, вымученный выдох Самойловой, вытолкнутый из пересохшего горла.
– Майор… – хриплый, с надрывом выдох, пауза, свистящий вдох. – Кажется… Все…
Легкие сжались в спазме. Сначала от самих слов, потом страшнее – от голоса, который их произнес. Он слышал, как умирают двое.
– Самойлова! Держись! Я почти… – начал он, но понял, что это бессмысленно – балка не отпускала.
И тогда в герметичном пространстве скафандра прозвучала отборная, яростная, бессильная матерная тирада… В ней была вся ярость, вся боль, все отчаяние человека, в одиночку борющегося против безжалостной, равнодушной вселенной. Но сдаваться, опускать руки – это было не в его правилах. Не в его характере.
Дернувшись снова, он понял, что ранец пробит и мертв, двигатели не работают. Оставался один путь – отстегнуться и оттолкнуться. Он обнял драгоценные баллоны и спасенные скафандры, перецепил шланги на аварийный запас и, изо всех сил оттолкнувшись ногами от каркаса, полетел к своему кораблю. Слишком быстро. Слишком сильно.
Удар о корпус отозвался в костях глухим хрустом. Белая, обжигающая волна боли пронзила грудь и левую руку. Ребра. Ключица. Но он был уже у своего люка. Осталось только залезть внутрь, преодолевая боль, которая туманила сознание.
Внутри царил кромешный ад. Температура зашкаливала за все мыслимые пределы, воздух был раскаленным. Самойлова, отдав свой исправный скафандр связанному Тарасову, была без сознания, ее тело обмякло, на грани тепловой смерти.
Глеб и Анастасия еле успели, помогая друг другу дрожащими руками, надеть на Алену спасенный скафандр. Филатов, обессиленный, истекающий потом и болью, оттолкнулся к телу майора. Через стекло своего шлема он увидел то, что и так знал. Кожа на лице Комарова была мертвенно-бледной, с синеватым оттенком, рот приоткрыт в беззвучном последнем выдохе. Филатов с силой, почти грубо, отстегнул перчатку и прижал пальцы к его шее, Кожа была влажной, душно-теплой и абсолютно неподвижной. Ни намёка на пульс, лишь безжизненная податливость плоти. Убрав руку, он обессиленно прислонился к стене.
Чувство полного, тотального поражения, тяжелое и липкое, как смола, накрыло его с головой. Его силы были на исходе. Сознание начало уплывать в черную, манящую, спокойную пустоту. И он не стал ей сопротивляться.
***
Очнулся Глеб от того, что ему было… идеально. Никакой боли. Никакой усталости. Ни тяжести в костях. Он лежал на мягкой, невероятно удобной кровати в светлой, просторной палате. За большим, кристально чистым иллюминатором простирался безжизненный, но от этого не менее величественный и завораживающий лунный пейзаж – серые равнины, острые пики кратеров, и висящая в черноте далекая Земля.
Рядом с кроватью стояли майор Комаров, живой и невредимый, без единой царапины, и Илья. Мальчик смотрел на Владислава своим неизменным, пронзительным, все понимающим взглядом.
– Простите, что убил вас, дядя майор, – тихо, но четко сказал Илья. – Но меня попросили. Это было необходимо.
– Ты все сделал абсолютно правильно, Илья. Ты большой молодец, – голос Комарова звучал непривычно мягко, почти по-отечески.
– Они обещали покатать меня по Луне, если все получится. Я так мечтал об этом, – робко и с надеждой проговорил мальчик.
– Если хочешь, мы можем вместе это сделать, – с улыбкой ответил майор.
– Обещаете? Давайте вместе! Тетя Настя будет рада… Ой, кажется дядя Глеб проснулся.
Филатов уставился на них, не в силах вымолвить ни слова. Его мозг, настроенный на выживание, отказывался верить в происходящее. Это был сон. Галлюцинация перед смертью.