Александр Пономарев – Под пеплом вечности. Наследие Предтеч (страница 5)

В контрольном центре, куда проводили Комарова, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь монотонным писком приборов. Комната была погружена в полумрак, освещаясь только холодным свечением множества мониторов. Комаров занял место рядом с Воробьевым, чувствуя, как тяжелый, насыщенный техногенным гулом воздух давит на барабанные перепонки.

– Скорость – тринадцать махов. Не меньше. Активация – в строго заданной точке, – голос Воробьева, прозвучавший в наушниках Павла, был хриплым и напряженным. – Удачи, лейтенант. И… держитесь.

Разбег по скрытой среди леса полосе, отрыв – и вот он снова в небе, но на этот раз в машине, которая ощущалась как продолжение его собственной нервной системы. Набор высоты, разгон. Стрелка указателя скорости ползла вправо с пугающей, невиданной скоростью. Воздух за бортом превращался в раскаленную плазму, окутывая самолет светящимся ореолом. Перегрузка стала невыносимой, вдавливая в кресло, выжимая воздух из легких, заливая глаза потом. Сознание сужалось до тоннеля, в конце которого мерцала заветная цифра. Тринадцать махов.

Он с трудом, почти вслепую, нашел красный тумблер. Рука дрожала от напряжения. «Активировать только по команде». Команды не было. Было только задание. Словно отдаваясь течению могучей реки, он с силой щелкнул крышку и нажал кнопку.

И мир взорвался.

Это была не вспышка света. Это был разлом в самой ткани реальности. Кабина, приборы, его собственное тело – все поплыло, исказилось, распалось на миллионы вибрирующих, разноцветных пикселей. Его слух заполнил оглушительный, вселенский гул, в котором сплелись голоса, крики, музыка, шум океана и плач ребенка – чудовищная какофония всего сущего. Перед глазами проносились бешеные, сменяющие друг друга образы: лица незнакомых людей в странных одеждах, руины городов, звездные системы, рождающиеся и умирающие в мгновение ока. Его сознание, его «я» разрывалось на части, растворяясь в этом хаосе.

А потом… наступила тишина. Давящая, абсолютная, звонкая. Такая, какой не бывает в мире людей.

Его самолет летел теперь над другим миром. Сначала он подумал, что это галлюцинация от перегрузок. Но нет – приборы показывали стабильный полет. Он снизил скорость до крейсерской и огляделся по сторонам.

Первое, что смутило его, – небо. Оно было не голубым, а бледным, молочно-белесым, и простиралось невероятно высоко. Солнце висело в этой белизне ослепительным, но каким-то безжизненным шаром, его свет был ярким, но плоским.

Внизу, под крылом, клубился океан зелени. Неподвижные, исполинские папоротники и хвощи образовывали непроходимые чащи не просто изумрудного, а какого-то ядовито-яркого, неземного цвета. Вдали, теряясь в дымке, стояли леса из гигантских деревьев, очертаниями напоминавших знакомые хвойные, но до неестественных, пугающих размеров.

Воздух за стеклом был настолько густым, что казалось, будто самолет плывет не в небе, а в толще гигантского аквариума. И хотя Павел был отделен от этого мира стеклом кабины и маской, у него возникло стойкое, почти синестетическое ощущение, что этот пейзаж должен пахнуть сыростью, гниющими исполинскими растениями и чем-то острым, неизвестным.

Это была Земля, но преображенная до неузнаваемости. Сердце Павла сжалось от восторга и ужаса.

И тогда он его увидел. Слева, на одной высоте, плавно, словно плывя в воздухе, двигался другой аппарат. Не самолет. Нечто вытянутое и идеально обтекаемое, словно фюзеляж без крыльев. Его корпус был абсолютно гладким, матово-белым, лишенным каких-либо швов или стыков – чистая, минималистичная форма, нарушающая привычные представления о летательных аппаратах.

В его прозрачной кабине сидел пилот. Существо было высоким и худощавым, с удлиненными, грациозными пропорциями. Его лицо было скрыто шлемом, но Павел сразу понял – его здесь ждали. Во взгляде существа, который он скорее ощутил, чем увидел, не было ни капли удивления – лишь лихорадочная, отчаянная надежда, похожая на луч света в абсолютной тьме. Эта надежда была настолько сильной, что была почти физически ощутима.

Пилот поднял руку в тонкой белой перчатке и сделал несколько резких, настойчивых знаков. Это не был язык жестов. Это было нечто более фундаментальное, увещевающее, требовательное. Павел ничего не понял, но в его сознании, помимо его воли, всплыло одно четкое, неоспоримое понятие: «Следуй. Быстро».

Он почувствовал не непреодолимое желание, а глубинное, необъяснимое понимание, что это – единственный шанс. Его Су-94, словно повинуясь чужой воле, плавно развернулся и последовал за белым кораблем.

Они летели над бескрайним лесом, и Павел, присмотревшись, увидел не просто чащу. Среди крон тысячелетних деревьев под их мощными ветвями покоились нежные, светящиеся изнутри купола. Целые террасы из белого материала оплетали стволы, вплетаясь в самую структуру жизни, не нарушая её, а дополняя. Это был город-сад, город-лес, идеальный симбиоз разума и первозданной силы.

Но в центре этой гармоничной паутины царил Храм. Он вздымался ввысь, подобно кристаллическому цветку или застывшему музыкальному аккорду. Его стены, сотканные из того же белого, матового вещества, что и скромные постройки у корней деревьев, были испещрены витиеватыми, словно живые, узорами. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь листву, заставляли его слабо мерцать, как жемчужину в зелёной оправе.

И от этой красоты веяло ледяным покоем. Ни единого силуэта в ажурных галереях, ни проблеска движения на пологих пандусах, опоясывавших Храм. Ни шума, кроме шелеста листьев на ветру. Великолепный, совершенный город был нем. Каждая постройка, даже дворец-святилище в его сердце, стояла пустой, будто жизнь здесь замерла по щелчку невидимого пальца, оставив после себя лишь безупречную, бездыханную оболочку.

В этот момент провожающий его пилот стал набирать скорость, такую, что Павел едва стал поспевать за ним. Поверхность внизу смазалась.

Через несколько томительных минут сопровождающий замедлился и на краю огромного плато, на фоне белесого неба, Павел увидел его. Здание, саркофаг, монолит. Черный, идеально гладкий, отполированный до зеркального блеска… Казалось, что это не объект, а сама пустота прямоугольной формы, вырезанная в ткани мира. Солнце не давало на нем бликов – оно лишь тонуло в этой абсолютной черноте.

Монолит не просто стоял там; он словно притягивал к себе взгляд, звал к себе безмолвным, мощным зовом, который Павел ощущал почти физически, как магнитное поле.

Пилот резко, почти отчаянно ткнул пальцем в его сторону, затем приложил руку к своей груди, к голове, и снова указал на монолит. Жест повторялся снова и снова, как заевшая пластинка, полная невыносимого напряжения: «Смотри! Помни! Это – главное!».

А затем он вдруг прекратил.

Тени исчезли в один миг. Резкие черные контуры под крылом растворились, словно их стерли. Свет стал плоским, ярким и безжалостным, будто его источником была не точка на небе, а вся атмосфера сразу. Павел инстинктивно взглянул на термодатчики внешней обшивки. Столбики поползли вверх с пугающей скоростью.

– Что за черт? – пробормотал он.

Через тридцать секунд стрелки пересекли красную зону, обозначавшую температуру плавления обычного алюминия. Через минуту – температуру поверхности ракет при входе в атмосферу. Но корпус его самолета пока держался. Сквозь бронированный иллюминатор Павел видел, как мир внизу сходит с ума. Тайга не горела в привычном смысле. Она испарялась. Хвоя на соснах мгновенно обугливалась и осыпалась черным дождем. Стволы трескались с громким хлопками, извергая смолу, которая тут же вспыхивала. Озера и реки закипали, покрываясь плотным одеялом пара. Это был не пожар. Это был тепловой удар такой мощи, что вода закипала бы даже в ведре, стоящем в тени. Павел чувствовал жар через стены, как будто он сидел в духовке, включенной на полную мощность.

И вот тогда он заметил ударную волну, несущуюся к нему на невероятной скорости, сносящую все вокруг. Ее мощь была непостижимой. Павел направил самолет в противоположную сторону вновь набирая максимальную скорость, пытаясь убежать от нее. Но волна шла не с какой-то одной стороны – она сжимала все вокруг. Иллюминаторы, рассчитанные на невероятные нагрузки, покрылись паутиной трещин. Павел понял, что это конец. Он смотрел, как под ним бурлит море огня и пара, а над ним висит раскаленное докрасна небо.

И все исчезло.

Вихрь, свет, свист, разрывающий барабанные перепонки – и он снова был в привычном, холодном небе. Приборы бешено мигали, сигнализируя о перегрузках, в наушниках трещал искаженный, панический голос:

«…Ельчин! Лейтенант, ответьте! Что произошло? Вы пропали с радаров! Мы думали, что потеряли вас! Что… Что вы делаете в Якутии, лейтенант?!»

Павел попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он еле успел снять маску как его вырвало прямо на летный комбинезон. Павла трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь. Он с трудом, почти инстинктивно, дрожащими руками выровнял машину и включил автопилот. Перед глазами, выжженные на сетчатке, стояли кошмарные образы: пустой город, черный монолит и… апокалипсис.

Пару часов спустя, стоя перед бледным, как полотно, доктором Воробьевым в стерильной лаборатории, Павел мог произнести только одно. Его голос был пустым, лишенным всяких эмоций, словно принадлежал другому человеку.