Александр Поляков – Первый рассказ (страница 14)

И вдруг узнал ее: это была старая соседка по квартире — Прасковья Ильинична.

— О-хо-хо! — Старушка зашаркала дальше.

Он боялся, что она обернется, узнает его, но минутой позже уже с тоской подумал: «Не узнала…»

Зашел с другой стороны дома, посмотрел на третий этаж. Окна не сказали ему ничего.

До сумерек ходил по улицам, несмотря на плохую погоду, людным и шумным, и чувствовал себя необыкновенно одиноким. Ругал себя за малодушный соблазн побывать здесь наяву, а не в тех снах, которые волновали и тревожили неотступно… Знал и то, что не простит себе, если до изнеможения не находится по этим улицам, если не увидит — хотя бы издали — Нину…

Он не помнил, как оказался перед знакомой дверью. Только почувствовал давнюю робость, когда нажал кнопку звонка.

Дверь открыла пожилая женщина. И прежде она открывала ему. В добрых глазах прочел беспокойство, даже испуг.

— Вам кого?

— Нину.

— Ее нет… Вы ошиблись.

Прежде чем решил произнести имя женщины, дверь захлопнулась. Он не удивился.

Слишком долго он не был здесь.

Потом сидел в сквере. Там было сыро и темно. На скамейку с деревьев падали тяжелые капли. Закурил. Видимо, на свет папиросы приблизились два силуэта. Кто-то, стараясь разглядеть Тропинина, близко дыхнул водочным перегаром.

— Дай закурить.

— Не угощаю.

— Что он сказал? Толик, ты слышал, что он сказал?

Все было скверно: и слякоть, и темнота, и это бесцельное ожидание чего-то на мокрой скамейке… Тропинин поджал под себя ногу и упруго выпрямил ее в живот говорившему. Тот опрокинулся назад, завыл. В тот же миг сильнейший удар чем-то твердым колоколом за-загудел в голове Тропинина. Он вскочил, схватил за руку второго, резко повернулся. Рука хрустнула. Тропинин, не оглядываясь, побежал к выходу.

Вышел на Уфимскую. Спокойно зашагал вниз. Боль в голове скоро утихла.

У набережной свернул к филармонии. У входа, между колоннами, решил постоять: дождь все не утихал.

Мимо проходили люди и исчезали за огромной резной дверью. Он не забыл этих людей, очень разных, но одинаковых в своей увлеченности. Когда-то отец часто водил его сюда…

…Мысль пойти за этими людьми вначале показалась Тропинину вздорной, но чем больше он стоял между колоннами, тем больше привыкал к ней. Он подумал, что именно здесь многое напомнит ему с том, что начинал забывать, но боялся совсем забыть.

В кармане, кроме железнодорожного билета, оставалась пятерка. Он провел рукой по небритой щеке. Почему бы нет? Может быть, в последний раз…

Кассирша посмотрела на него испуганно.

— Вам куда?

Он не сдержался, раздраженно спросил:

— Вы продаете билеты на Луну?

Кассирша торопливо подала билет.

С тем же вопросом к нему обратились в дверях, но он сам надорвал билет и прошел мимо.

Он хотел пройти и мимо гардеробной, но солидная женщина с программками (он ее помнил) остановила его:

— У нас раздеваются.

Это его озадачило: под телогрейкой была единственная грязная рубаха. Почти с мольбой попросил:

— Нельзя ли… так?

— Нельзя.

Тропинин растерялся.

— С дороги я…

Женщина понимающе кивнула. С упреком спросила:

— Ну, зачем вы сюда пришли?

— Нельзя?

— Но в таком виде…

— В каком?

Женщина начала волноваться.

— Здесь не будет интересных представлений. Только музыка…

— Знаю.

Она настаивала:

— Вы могли бы сходить в кино. Я помогу вам вернуть деньги.

Взгляд Тропинина случайно упал на зеркало. Он увидел себя и обомлел: под глазом темнел огромный синяк. Растерянно потрогав его, пробормотал:

— Досадно… Об этом я мог бы догадаться… — Сейчас ему нетерпимо хотелось остаться здесь. Попросил: — Разрешите…

Она задумалась.

— Ну, хорошо. — Показала на стоящий в углу стул: — Подождите.

После звонка провела его в зал, усадила в пустующем углу партера. Словно оправдываясь, сказала:

— Вам здесь будет хорошо.

— Ладно, — сказал Тропинин.

Сцена уже жила нестройными звуками. Как старый знакомый, где-то из глубины сцены добродушно дал о себе знать фагот, скрипка повторяла изящное пиччикато, стремительными пассажами звучали кларнеты и флейты. Тропинин любил этот шум.

Впереди сели еще двое. Видимо, супруги. Воздух стал плотным и осязаемым от крепкого запаха духов. Мужчина оглянулся. На лице — явное неудовольствие.

Что-то очень знакомое показалось Тропинину в этом полном, румяном лице.

В зале раздались жидкие хлопки. Это под руку со знаменитым пианистом на сцену вышел дирижер.

Мужчина наклонился к своей спутнице.

— Знакомых здесь нет. Гарантия.

— Это хорошо, — сказала женщина.

В зале наступила тишина. Тропинин смотрел на дирижера. Таинственный миг. Взмах палочкой… Но, кажется, напрасно: музыканты сидят неподвижно, и только запоздало призывно запел английский рожок. Палочка чертит воздух вхолостую: английский рожок печален и независим. Он старчески переводит дыхание. Он даже интересен, но в забывчивости начинает повторяться…

Первым не выдерживает пианист. Он сердито бросает руки на клавиатуру. Громкая, нагловатая и в высшей степени эффектная фраза. Подняты к подбородкам скрипки. Но английский рожок глух, он все еще нудит о своем, найдя где-то рядом флегматичного собеседника. Пианист агрессивен: еще более хлесткая и оскорбительная фраза. Как ветром колыхнуло смычки, и вокруг дирижера проносится обывательский шепоток. Вздорно, силясь что-то понять, загудели контрабасы, елейно, о всепрощении, заныли альты…

— Юрий Петрович, — доносится шепот женщины. — Вы слышите меня, Юрий Петрович?

— Конечно, Верочка.

— Разве бы я решилась прийти сюда?..

Мужчина берет руку своей спутницы, гладит ее.