Александр Поляков – Без права выбора (страница 6)

По прибытии на вокзал товарищ Жуков спешился, оставил коня на площади, где был пост, и мы вместе повели арестованного к комендатуре. При этом бывший есаул Филатов сказал: зачем мы приехали на вокзал?

Когда зашли к коменданту, его на месте не оказалось, и дежурный сказал подождать. Я посадил арестованного на табурет посреди комнаты, сам стоял рядом, а товарищ Жуков у стола стал пить кипяток, потому что недавно сменился с поста и поесть не успел.

В это время в дежурку зашел гражданин, которого я сразу по обличью посчитал за сотрудника ЧК. На нем была надета кожанка и фуражка с красной звездой.

Этот гражданин подходит прямо ко мне и называет меня по фамилии, Поликарповым. Он сказал, что по поручению Кононова примет от меня арестованного. При этом присутствовал дежурный по станции, фамилию которого я не знаю. Этот гражданин предъявил мне документы, где он значился как уполномоченный Дончека Воронов. Я документ проверил, а он мне сказал, что выдаст расписку на арестованного, потому что поезд скоро уходит. Я сказал, что надо дождаться коменданта, но он ответил, вот же здесь есть дежурный, это все равно. После этого он сел за стол, где товарищ Жуков пил кипяток, и написал расписку по всей форме.

Я спросил, не надо ли ему помочь конвоировать до вагона. Он ответил: «Сам справлюсь» — и показал пистолет, который был у него в кармане куртки. Личность его я хорошо запомнил. После этого он скомандовал арестованному выходить, а мы остались в дежурке ввиду того, что товарищ Жуков предложил мне вместе с ним попить кипятку.

Примерно минут через пять в дежурку заходит комендант вокзала товарищ Лебедев и с ним незнакомый мне товарищ в штатском. Последний спросил у меня, где арестованный, которого нужно отправить в Ростов, на что я доложил, что сдал его под расписку товарищу Воронову из Дончека.

Этот товарищ в штатском говорит: «Воронов из Дончека — это я, а кому ты сдал арестованного?»

Тут я и товарищ Жуков стали у него спрашивать документы, но он стал на нас ругаться контрами и грозился применить оружие. Я хотел было выйти из дежурки, чтобы задержать того человека с арестованным, но товарищ Воронов приказал меня и Жукова обезоружить и посадить под арест, при этом я заметил, что дежурный по станции чего-то радовался.

Потом была поднята в ружье рота охраны и оцеплена станция, а я нахожусь под арестом до сего времени.

Ежели я в чем виноват, прошу рассмотреть меня по всей строгости революционного закона.

т. Кононов! Сдайте документ в секретный архив, а тов. Поликарпова переведите на другую работу, чтобы никто не знал.

7 мая 1921 года.

КЛУБОК ПРОДОЛЖАЕТ РАСКРУЧИВАТЬСЯ

Теперь уже каждый день синяя папка с надписью «Клубок», хранившаяся у Зявкина в сейфе, пополнялась все новыми и новыми документами. В этих бумагах, написанных кое-как, на скорую руку и на чем попало, воплощались усилия десятков умов, напряжение воли, столкновение характеров многих людей — словом, работа, в которой, как и в саперном деле, ошибки недопустимы.

В начале мая есаул Филатов оказался в центре действия неведомых ему самому сил и обстоятельств. Сказать по правде, это был уже не тот кремень, каким он казался в день, когда трибунал выносил ему приговор. Месяц провел он в одиночной камере, день ото дня ожидая, когда его выведут на расстрел. И каждый час он переживал то же самое, что чувствовали люди, которых когда-то расстреливал он сам.

Когда незнакомый человек в кожаной куртке вывел его из комнаты коменданта екатеринодарского вокзала, прошел вместе с ним сквозь все посты и под конец, сунув ему в руку пистолет, сказал: «Теперь дело за вами, есаул, бегите!», Филатов едва не потерял сознание.

Незнакомец, лицо которого Филатов запомнил с фотографической точностью, назвал ему адрес, по которому он должен явиться в Ростове. Дальше все происходило как во сне. Он бежал через стрелки и тупики. Сзади была тревога, погоня, стрельба. Он пролезал под вагонами и платформами и, наконец, уже под утро втиснулся в какую-то теплушку, битком набитую дурно пахнувшими людьми. Здесь, привалясь к подрагивавшей на ходу деревянной вагонной стене, он вскоре забылся. Проснулся он уже довольно далеко от Екатеринодара в вагоне, где ехали мужики-мешочники. Они поглядывали на постороннего довольно недружелюбно, и поэтому он счел за благо на первой же станции выскочить из вагона. Оказалось, что это уже Тихорецкая. Прямо возле эшелона, на котором он только что приехал, на запасном пути, шипя и ухая, разводил пары поблескивавший новенькой краской бронепоезд с красными звездами.

В первую минуту Филатов хотел было свернуть в сторону, но потом побоялся сделать даже и это. Могут обратить внимание, подумал он и, внутренне сжавшись, нетвердо пошел вдоль зеленых бронированных вагонов. Миновав паровоз, впряженный, как водится, в середину состава, он проходил мимо раскрытой двери, как вдруг услышал:

— Иван! Боже мой, ведь это Иван! — Какой-то грузный человек спрыгнул с подножки бронепоезда и встал перед ним. Снова ощущая себя будто во сне, Филатов узнал своего родного дядю, Федосея Ивановича Куркина, брата матери.

Всего на час зашел в тот день бронепоезд № 65 на станцию Тихорецкую, чтобы взять уголь, и именно в этот час здесь должны были сойтись пути людей, не видавшихся и не слышавших ничего друг о друге почти четыре бесконечных года гражданской войны.

Федосей Иванович, бывший офицер, ныне командовавший красным бронепоездом, был рад чрезвычайно. Ему не составило труда подбросить племянника на несколько станций поближе к Ростову, а потом устроить его на пассажирский поезд. Конечно, он ни на секунду не усомнился в выдуманных историях, что поведал ему дорогой о себе племянник.

Солнечным майским утром, преображенный дядиной бритвой и частью его гардероба, есаул Филатов вышел на привокзальную площадь в Ростове. Только теперь, презрительно глядя на толпу сквозь пенсне, которое он выменял у какой-то бабки на станции, Филатов понял окончательно, что он все-таки выжил, черт побери. Мысли его, пожалуй, в первый раз за все это время вернулись к тому незнакомому человеку в кожаной тужурке.

Кто это был? Вряд ли бы центральный штаб ОРА стал ввязываться из-за него в такое рискованное дело. Там, конечно, выяснили, что арест его был случайным, и на том успокоились. Кто мог пойти на такой риск? Разгадку мог дать только новый адрес явки, который дал ему незнакомец.

Свернув от вокзала по направлению к Сенной, Филатов прошел несколько кварталов и в путанице переулков нашел названный ему дом и квартиру. Он постучал. Дверь открыла Анна Семеновна Галкина.

В кабинете на верхнем этаже здания Дончека на Большой Садовой улице те же самые события воспринимались иначе.

Майским вечером руководители операции «Клубок» собрались на совещание. Неторопливый Николаев сидел за своим письменным столом. Около него, словно загородившись настольной лампой, уперся локтями в зеленое сукно Федор Зявкин, а напротив, едва умещаясь в кожаном кресле, протянул на паркет свои ноги Павел Воронов.

— Это, конечно, плохо, что наблюдение за старой квартирой Галкиной ничего не дает, — сказал Николаев. — Впрочем, может быть, так и надо. Словом, все, о чем мы говорили, лишний раз подтверждает пословицу: риск — благородное дело. Самое главное, что его высокоблагородие есаул Филатов благополучно прибыл к месту назначения. Это факт. Но о чем он говорит, этот факт? О том, что рисковать тоже надо с головой. Ясно, что, просидев месяц в ожидании расстрела, этот орлик перышки порастерял. Ему больше и некуда было податься. Да и задумываться о том, кто его спасет, в первый момент он тоже не стал.

— А мог и задуматься, — вставил Федор Зявкин. — Сегодня я разговаривал с Верой. Лошкарев просил меня передать тебе, Павел, что ты уж очень быстро поднял тревогу. Конечно, пистолет у есаула до сих пор с холостыми патронами, но ведь у конвойных-то боевые, а ты сам знаешь, что суть дела там знали ты да он.

Воронов недовольно поморщился:

— Это он сам затянул эту комедию с распиской, какой дурак станет оставлять полстраницы своего почерка. Расписался бы в крайнем случае, и все. Я же видел, когда он пошел с есаулом. Любит он поучать, этот ваш Лошкарев. А другие, между прочим, не глупее его.

— Это он правильно делает, Павел, — сказал Николаев. — Все мы здесь не Шерлоки Холмсы, учимся друг у друга и у врага тоже, если что полезное. Кстати, как с новой квартирой для корнета Бахарева? Есть уже?

— Квартира есть, — неохотно сказал Воронов, — но ведь опять же Лошкарев потребовал, чтобы не меньше четырех комнат, потом обстановка! Это же умереть со смеху! — Воронов достал из кармана бумажку. — Вот у меня здесь записано, какие иконы ему нужны. Всякие тут чудотворцы, великомученики, лампады, киоты. Черт-те что! Он что, попа собрался разыгрывать?

— Вроде того, — отозвался Зявкин. — Ты не забегай вперед, Павел. Все это надо точно устроить, тут тебе помогут знающие люди. Потом еще фотографии и письма, какие он просил.

— Это я уже все смотрел, — сказал Николаев. — Комар носа не подточит. Словом, товарищи, я докладываю Феликсу Эдмундовичу, что первый этап операции закончен. Кое-кто у нас теперь есть — мадам Галкина, чудесно спасенный из лап Чека корнетом Бахаревым есаул Филатов. Теперь начнем разматывать…