Александр Полещук – «Вокруг света» и другие истории (страница 4)
У нас в кладовке хранился запас самого необходимого на случай войны с Америкой: ларь с пшеницей, сундук с мылом, солью, сахаром, стеариновыми свечами и спичками.
Таков был контекст взросления детей войны, или, если угодно, поколения.
По окончании 4 класса я получил первую в жизни награду – «Похвальный лист» с овальными портретами Ленина и Сталина по углам. Ленин, в пиджаке и галстуке в горошек, и Сталин, в маршальском мундире, молчаливо подтверждали, что – дело государственное, а не личное.
В основе школьного воспитательного процесса лежала коммунистическая идеология, а её человеческим олицетворением были два вождя. Однако в этой паре Ленин представлял собой фигуру почти легендарную, книжную. Он совершил великую революцию, но давно умер, а Сталин, его верный ученик и соратник, построил социализм, победил Гитлера и ведёт народ к коммунизму. Примерно такой была схема моего восприятия Сталина.
Я привык к тому, что ОН есть, и такая простая мысль, что ЕГО может и не быть, что ОН, как и все люди, смертен, не приходила в голову.
Отчётливо помню то утро, когда, проснувшись, услышал от матери: «Сталин умер». Радио всё время повторяло правительственное сообщение, играла траурная музыка. Не зная, что сказать, я стал молча собираться в школу.
По случаю смерти вождя в школе состоялась траурная линейка. В день похорон в назначенное время долго и тревожно завывали гудки.
Летом, приехав в Москву, мы с матерью отстояли длиннющую очередь, чтобы попасть в Мавзолей, на фронтоне которого сияли золотом два имени: ЛЕНИН СТАЛИН.
А через три года на школьном комсомольском собрании директор школы Дмитрий Афанасьевич Рябов пересказал нам доклад Хрущёва «О культе личности и его последствиях». К тому времени высокопарные эпитеты, всегда сопровождавшие имя Сталина, незаметно сошли на нет, но его портреты и цитаты по-прежнему присутствовали в учебниках.
Прошло ещё шесть лет, и Сталина тайно удалили из Мавзолея и похоронили рядом в землю. Культ кончился, Сталин как будто ушёл в историю. Однако его личность и дела продолжают будоражить умы и возбуждать страстные споры даже в XXI веке…
Говорят, что советская школа вколачивала в головы учащихся истины в последней инстанции. Но ведь базовое образование и должно опираться именно на основополагающие законы природы, на выводы науки и принятые в обществе нормы и ценности. Ведь никому не приходит в голову вводить варианты написания русских слов на том основании, что существует намеренно искажённый язык, используемый нашими молодыми современниками в социальных сетях.
Советское государство действительно задавало всем школам, независимо от места их нахождения, стандарт обучения: одинаковые программы, одинаковые методики, одинаковые учебники. Считать ли это проявлением коммунистического тоталитаризма и насаждением единомыслия? А может быть, таков один из демократических принципов подлинно народного образования: дать всем без исключения учащимся определённый комплекс знаний и шанс получить высшее или среднее специальное образование?
Теоретически все советские школьники могли поступить в вуз, выдержав экзамены и пройдя конкурс знаний, а не аттестатов. Но между теоретической возможностью и практическим результатом существовала , как выражался полковник Скалозуб. Разными были школьники по своим интеллектуальным способностям, разными были и учителя по степени владения материалом и умению его преподать. Существенно различалось общее развитие школьников в крупных городах и в провинции. Школьнику из провинции требовалось значительно больше волевых усилий, труда и обыкновенной удачи, чтобы на равных конкурировать на вступительных экзаменах со своими сверстниками из областного центра, тем более с москвичами и ленинградцами. А ведь ещё надо было предусмотреть в скудном семейном бюджете расходы на абитуриента и будущего студента, и это препятствие часто оказывалось непреодолимым. Из двадцати с лишним выпускников нашего 10 «А» вряд ли больше пяти получили высшее образование. Примерно так же, по-моему, обстояло дело в параллельных классах.
В 1958 году, когда я получил аттестат зрелости, в обществе, в том числе и в молодёжной среде, утвердилось устойчивое мнение о первостепенной значимости и престижности специальностей, связанных с инженерией и естественными науками. Поэт Борис Слуцкий даже вывел поэтическую формулу:
Что-то физики в почёте.
Что-то лирики в загоне.
Дело не в сухом расчёте,
Дело в мировом законе.
Распространению романтических представлений о могуществе человеческого разума и точного знания, несомненно, способствовали впечатляющие достижения науки и техники. Считалось очевидным, что юноши должны поступать в какой-нибудь институт технического профиля, а девушки – в педагогический или медицинский. Не избежал общего поветрия и я, решив избрать своей будущей специальностью радиотехнику.
Правда¸ литература влекла меня не меньше. Моё детское увлечение книгами переросло в юности в настоящее пристрастие (сладость уединённого чтения испытываю до сих пор). Но «четвёрка» по русскому языку и литературе – единственная в заполненном «пятёрками» аттестате – показалась мне весомым аргументом. Получив серебряную медаль, я стал готовиться к вступительным экзаменам на радиотехнический факультет Уральского политехнического института (УПИ) в Свердловске. Конкурс в тот год был больше десяти абитуриентов на одно место, и мне не хватило одного балла до проходного (с 1958 года отменили преимущества для медалистов).
Райгазета
Большинство печатных изданий в советское время назывались какого-либо партийного комитета. Наша газета имела статус органа Петуховского райкома КПСС и Петуховского райсовета Курганской области. Сложносокращённые названия учреждений с приставкой были тогда в ходу: ; в тех же кущах произрастала и , один из элементов местного управления.
Фактически все нити руководства редакцией находились в партийных руках, и это считалось само собой разумеющимся. По скромному должностному положению я не представлял себе, каким образом райком влиял на содержание газеты. Наверное, первый секретарь райкома партии товарищ Савельев на заседаниях бюро райкома или в другое время давал конкретные указания редактору товарищу Иваненко, особенно во время важных хозяйственных кампаний. В результате на первой полосе очередного номера «Трудового знамени» появлялась крупно набранная шапка, что-нибудь вроде «Все силы на заготовку кормов!» или «Без потерь уберём урожай первого года семилетки!». Наверное, редактору приходилось иногда получать нахлобучки и выслушивать замечания по поводу отдельных публикаций. Однако это были не более чем обычные рабочие отношения. Увольнений и преследований коллег на моей памяти не случалось. Лично я никаких указаний о чём и как писать от партийных работников не получал.
Незримое присутствие райкома партии за спиной открывало сотруднику «Трудового знамени» многие двери, придавало уверенность, особенно при подготовке критических материалов. С другой стороны, бдительный партийный взгляд не давал расслабляться. Ощущение этого взгляда останавливало чересчур разогнавшуюся мысль, не давало ей выйти за пределы установленных границ. А зазор между территорией обязательного и территорией разрешённого был невелик.
Представления властей предержащих о работе журналиста были довольно просты. Выступая перед участниками учредительного съезда Союза журналистов СССР в 1959 году, партийный лидер Н. С. Хрущёв заявил, что журналисты – не просто верные помощники, но подручные партии. Вот как он пояснил своё сравнение:
.
Делегаты (цвет отечественной журналистики!), которых Хрущёв назвал подручными и одновременно приводным ремнём, встретили столь малопочтенные сравнения продолжительными аплодисментами и охотно использовали их впоследствии в праздничных статьях, приуроченных к Дню печати.
Райгазета призывает…
Признаюсь, я видел больше смысла в определении, найденном в сборнике «Ленин о печати». В усечённом виде оно звучит так: «Мы должны делать постоянное дело публицистов – писать историю современности». Столкновение двух противоположных по смыслу понятий – и – высекало искру истины, приоткрывало суть повседневной работы журналиста. И правда, размышлял я, сегодняшний день уже завтра станет вчерашним, и то, как его прожил наш район, газетчик опишет для истории. Это соображение поддерживало моё честолюбие и ощущение избранности, особой миссии журналиста в мире, населённом обычными людьми.
Печатное слово в глазах провинциального читателя обладало внушительным весом, хотя все понимали, что газета всегда приукрашивает и привирает, а критика имеет дозволенные пределы. Публичная похвала надолго запоминалась («Их даже в газете отметили»). И наоборот: какого-нибудь чинушу, выпивоху или бракодела, да ещё острым словцом, означало ославить его на весь район, сделать мишенью для шуток и подначек. Нередко герой критической статьи или фельетона присылал в редакцию обширное послание под заголовком «Опровержение», в таком случае на него приходилось аргументированно отвечать.