Александр Подольский – Лучшее. Альманах (страница 7)

Вроде и ничего, да?

Когда я возмущаюсь, Чижова мрачно отвечает: ну и что, я тоже в твою работу не вникаю. Да пожалуйста, заявляю я, приходи, копайся в бумагах, в телефоне, что мне скрывать ужасного! Тим, ну, я же не копаюсь, отвечает она.

И все. Непробиваемо. «Мама сказала — деньги в бидо-оне».

Деньги у нее, кстати, водятся.

В состоянии «пишется» она не замечает ничего. Уползает к себе в кабинет, отныне для нее на ближайшие сутки-двое все умерли. Уговаривать спать бесполезно, стоит иногда подсовывать что-нибудь съедобное, раз в день намекать про душ. Если она не гонит меня взашей сразу же, то последующее общение происходит по типичной схеме:

Стасечка.

Угу.

Сегодня выходной вообще-то.

Мммм.

Не хочешь сходить куда-нибудь?

Хммм.

Мы с тобой сто лет уже не выбирались.

Ага.

Может, хочешь на море слетать? Я отпуск возьму. С одной стороны, становится значительно проще и безопаснее говорить вообще о чем угодно, даже нелюбимых авторов обсуждает вполне спокойно («И „Ярмарка тщеславия“ исключительно хороша.» — «Угу» — «Правда, он гений?» — «Мммм»). С другой — для такой жизни можно было завести хомяка, в конце концов. Тоскливо.

После запойного нажимания кнопок она спит буквально пару часов, потом на нее находит раскаяние и режим электровеника. Что-то гладит, что-то стирает, балкон разобрала, там даже курить теперь возможно, переклеила обои в коридоре. Выползает из безразмерных футболок в платья, сооружает прически и красит ресницы.

Господи, — говорю я, — неужели ты внял моим молитвам и выделили мне настоящую женщину вместо той бездушной трески? Спасибо, господи!

Получаю подзатыльник и искренне радуюсь.

Первое, в общем, тем и плохо: она пишет. Там еще много чего, но это, хотя бы, можно объяснить.

Со вторым сложнее.

Казалось бы, если человек взаправду сочиняет что-то фантастическое, то он должен быть если не ярым скептиком, то хотя бы реалистом. Вроде как сложно при этом страдать суеверностью и прочими глупостями.

Не сложно.

И зачем это? — спросил я, впервые наступив на кухне в блюдце с молоком. Стася отмахнулась. На тот момент мы жили вместе уже больше месяца.

Нет, ну зачем? — не успокаивался я ближайшие четверть часа.

Ты не поймешь.

Чижова!

Хорошо. Хорошо, пообещай, что никуда его не переставишь.

Йогуртами клянусь.

Это для Мураша.

Сомнения закрадывались уже давно, причем разные.

Пожалуйста, скажи, что это твой любовник. — Попросил я.

Это домовой.

Я выругался.

Наверное, надо было начать всерьез что-то подозревать раньше. Например, когда она, только переехав, исписала все дверные косяки значками «на случай чего» (дизайнерские двери. были).

Что за деревенские глупости? Стась, что происходит?

Сам ты глупости.

Ладно, допустим, у меня тут действительно живет домовой. Почему я его раньше никогда не видел?

Потому что ты вообще невнимательный, Тимофей. Я вот покрасилась на днях, так даже не заметил.

Я всмотрелся в Стаськину копну. Вроде, как были черные кудряшки, так и остались.

Ну конечно заметил! Тебе, между прочим, очень идет.

Вот видишь. А я не красилась.

Иногда ее хочется задушить подушкой.

Милая, тебе же не двенадцать лет, может пора как-нибудь отодвинуть сказки подальше?

Может мне вообще съехать?

Я задумался.

В этом есть что-то здравое. И шампунь у меня останется один, как у нормальных людей. А домового этого ты с собой заберешь?

Она вышла из комнаты, не отвечая на глупые вопросы. Ну ты и скотина, Тихомиров, подумалось мне. Мало того, что постоянно мешаешь жить любимой женщине, так еще и издеваешься.

Пусть уж сказки, чем бы ни тешилась.

Блюдце осталось на том же месте.

Стася в приличном настроении периодически хуже Стаси в унынии.

Поймите меня правильно: я хочу, чтобы ей было хорошо, меня раздражают некоторые моменты, но я честно терплю.

Например, постель. Все прекрасно, все отлично. Только она буквально через десять минут опять начинает невзначай меня поглаживать и покусывать за ухо.

Нет, — мужественно отвечаю я.

Да-а-а, — тянет она. И начинает давить на всякие там «мой герой» и «неужели тебе не нравится». Героем-то, разумеется, выглядеть хочется.

Но еще через полчаса я уже непокобелим. Нет, не лезь, я устал, хватит, это ты можешь до полудня валяться, а мне вставать в семь. Нет, нет, я сказал! Ну что же ты делаешь-то, ох…

Слушай, может ты будешь энергию девать куда-нибудь в мирных целях, а? — почти традиционно спрашиваю я после.

Как скажешь, — послушно отвечает она, — Завтра же потолки перекрашу.

Никогда с этой женщиной не поймешь: шутит или всерьез. С нее ведь станется.

В паре всегда один маленький и глупый, а второй отвечает на вопросы. Это несправедливо. Мне хочется снисходительно разъяснять, а раз за разом совпадает наоборот.

Признайся, откуда у тебя свои деньги? Помимо того, что приношу я?

Ну… Меня же все-таки печатают.

Каждую неделю? Быть не может.

Тогда я спекулирую приворотным зельем, так лучше?

Правда? — наивно повелся я.

Она поманила меня в кухню, где что-то остывало на плите в кастрюльке. Я сунул нос — розоватая густая бурда, запах приторный такой…

Да ну, ты врешь. Это просто кисель.