Александр Подольский – Лучшее. Альманах (страница 30)

— У нас будет малыш, — говорит Мелисса.

Ее глаза светятся от счастья, у моей жены нет никаких сомнений и никаких страхов. Ничто не может омрачить ее радость. А я оглядываю крошечный домик с кроватью, на которой едва помещаемся мы вдвоем; с сундуком, в котором лежат три Мелиссиных платья и мои две пары штанов, а больше совсем ничего; воспоминаю голодную зиму, когда я не то что чудом не продал Джимми — чудом не прирезал на мясо.

Мне тоже очень хочется, чтобы у нас был малыш. Когда-нибудь. Когда все будет иначе. Но Мелисса безмятежно улыбается уже сейчас.

— Какое счастье, — выдавливаю я из себя. — Наконец-то.

Я бы подхватил жену на руки и закружил по комнате, если бы точно знал, что удержу ее. Поэтому я просто крепко обнимаю Мелиссу и прижимаюсь к ее щеке своей. Жена не видит сейчас моего лица. Я очень этому рад.

Мастер Джо ждал этого. Конечно, мастер ждал этого — иначе с чего бы ему так понимающе улыбаться?

— Садись, — говорит мой наставник, опускаясь на лавку и указывая на место рядом с собой. — Возьми лист пергамента и перо и садись сюда.

Я подчиняюсь, а потом внимательно смотрю, как учитель выводит на листе одну-единственную букву.

— Что это? — спрашивает мастер.

— «А», — говорю я, чувствуя себя восьмилетним мальчишкой, которого отец решил научить грамоте.

Наставник кивает.

— Верно. Что она означает?

Я смотрю на него, не понимая вопроса. Месяц назад я бы даже мог заподозрить, что учитель надо мной подшучивает. Но нет, мастер Джо не умеет шутить.

— Ну, сама по себе — ничего, — наконец, говорю я. — Но рядом с другими буквами…

Он не дает мне договорить.

— На что она похожа? — спрашивает наставник.

— На крышу дома? — неуверенно предполагаю я.

Мой учитель морщится.

— Подумай.

Я смотрю на начерченные мастером диагональные линии. На перекладину между ними. Смотрю и думаю не о том, на что похожа знакомая с детства буква, а больше: зачем наставник вообще задает такие вопросы? А еще: для чего он искал ученика, если, на самом деле, не хочет ничему учить?

«Ни к чему запоминать, на что похожа эта буква, — хочется сказать мне. — Я и так прекрасно умею ее писать». Но я молчу. Молчу и жду, что скажет мастер Джо.

— На наконечник стрелы, — говорит он с улыбкой. — Вот на что.

Я продолжаю молчать. Учитель продолжает улыбаться.

— Укол, — говорит мой наставник. — Острая боль. Неожиданность. Что еще может означать стрела?

«Понятно что», — думаю я. И отвечаю:

— Смерть.

— Верно, — кивает мастер. — Как и многие другие буквы, «А» может означать смерть. Но, конечно, не только это.

Я все еще не до конца понимаю, чем мы здесь занимаемся, когда он выводит на пергаменте «В». Не рядом с «А». Не так, будто они часть одного слова. Поодаль.

— На что она похожа? — снова спрашивает учитель.

А я снова не нахожусь с ответом.

Я занят странным делом, пока Мелисса возится на кухне, пытаясь соорудить нам суп. Я считаю деньги. Очень странно считать деньги, когда у тебя всего лишь два десятка мелких монеток — и ты точно знаешь, что осталось их ровно столько. Я складываю монеты в две одинаковых стопки. Потом в четыре. Снова собираю в кучу. Денег не становится больше. Денег, если я опять не найду подработку, хватит совсем ненадолго. Даже если попытаться есть меньше.

Я прячу все это богатство обратно в красивую деревянную шкатулку, где должны бы храниться наши ценности, если бы они у нас еще были, и натягиваю сапоги. Подхожу к Мелиссе, целую ее в плечо.

— Долой с кухни, мужчина! — смеется жена и слегка ударяет меня ложкой по лбу.

— Уговорила. Раз так, то схожу прогуляюсь, — сообщаю я и умудряюсь все-таки чмокнуть отчаянно уворачивающуюся Мелиссу в нос.

Мы оба хохочем, но когда я выхожу из дома, улыбка сползает с моего лица. Медленно ковыляя по улице, я в который раз думаю о том, что делать дальше. Нельзя сказать, что я не пытался, нет. Я почти все перепробовал; получил десятки отказов и несчетное число сочувственных взглядов. И теперь мне, в общем, не на что больше надеяться. Разве только на чудо. Или… Я вдруг вспоминаю про последнее, самое странное объявление. И когда приближаюсь к доске, уже ищу глазами именно его.

В левом нижнем углу. Маленькое, почти не заметное — и нисколько не истрепавшееся, не сморщившееся за месяцы от дождя.

«Чародей ищет ученика».

Я не слышал, чтобы кто-то в деревне решил написать этому самому чародею. И, рассматривая странные, очень твердо и четко выведенные на пергаменте буквы, я вдруг думаю, что объявление ждало все время именно меня.

«S» как змея, «I» как кость, «E» как волчья пасть, — повторяю я про себя, оттирая кухонный пол от золы. «R» — спусковой крючок; цель, власть, приговор, уверенность. «О» — это глазница; глазница — зрение, предвидение; но одновременно и пустота, слепота, бессилие, лишение; смотри на то, что справа и слева от нее… Я не дурак, я запомнил почти все буквы сразу, но мастеру Джо этого недостаточно. Он требует, чтобы я знал еще и значения. По три-пять значений на каждую букву для начала. На самом деле, их много больше.

«G» как тиски, — проговариваю я, сворачивая курице шею. «N» как гильотина, «X» как скрещенные мечи, — бормочу, разрезая тушку на части. «U» как котел. Я все еще не знаю точно, зачем делаю то, что делаю, но любопытство заставляет продолжать. Любопытство, а еще скука. Я уже давно не задумываюсь над тем, куда деть куриные перья или какие травки лучше добавить в бульон, и потому радуюсь возможности хоть чем-то занять голову.

На то, чтобы заучить все буквы как следует, назубок, у меня уходит несколько дней. И однажды вечером я уже без приглашения сажусь на скамью рядом с мастером. С пергаментом и пером в руках.

— Что ж, — говорит наставник, будто продолжая начатую беседу. — Теперь ты готов ко второму уроку.

Он не устраивает проверку, не задает вопросов. Возможно, учитель уверен: я не пришел бы к нему, если б сомневался в себе. А возможно, наставник уже узнал все, что хотел. Просто заглянув мне в глаза.

Мастер Джо забирает пергамент и выводит на нем три буквы. Одну рядом с другой. Так, чтобы получилось слово.

«FQI».

— Что здесь написано?

Я смотрю на лист. На учителя. Снова на лист. Мне уже, в общем, ясно, чего хочет наставник, но я все равно упрямо говорю:

— Таких слов нет.

— В твоем языке — нет, — соглашается мастер. И ждет. Просто ждет, что я скажу дальше.

— «F» — это факел, — сдаюсь через минуту. — То есть, огонь. «Q» — петля. Ловушка, западня. «I» — кость. Смертельная ловушка? Ловушка в огне? Это лесной пожар, да? Вот что оно значит?

Учитель улыбается.

— Неплохо для первого раза.

И замолкает. Я вдруг чувствую, что уязвлен. Два дня я зубрил эту чертову азбуку. Два дня повторял про себя значения букв, как скороговорку или детскую считалочку. И теперь… только неплохо?

— Что не так? — спрашиваю я.

— «I», — говорит мой наставник. — Зачем там «I»? Разве лесной пожар сам по себе не смертелен?

— Не знаю, — отвечаю я.

Мы оба долго молчим, и я отчего-то принимаюсь рассматривать мастера Джо. Будто не успел за несколько месяцев изучить его худое, еще не старое лицо, серые глаза и странные, очень коротко остриженные волосы. Мой учитель нисколько не похож на чародея. Он не носит бороду, и руки у него грубые, не боящиеся тяжелой работы. Да, теперь все в доме мастера делаю я. Но до этого он легко управлялся и сам. Все-таки не слуга был нужен моему наставнику. И правда — ученик.

— Почему ты думаешь, что я написал только одно слово? — вдруг спрашивает мастер, и я вздрагиваю, возвращаясь мыслями к пергаменту и буквам на нем.

— А что же?

— Фразу. Образ. Событие. Смотри, — кончиком пера учитель прикасается к листу, оставляя на нем небольшое пятнышко. — Факел — это огонь? Да, но это слишком прямо. Факел — еще и свет, проводник, известия. Петля — не обязательно ловушка. Чаще всего это цикл. Возвращение к исходной точке. А кость… Кость — это просто время.

Я молчу, вглядываясь в чуть измятый пергамент в руках мастера Джо.

— То, что здесь написано, я прочел бы как: «Разведчики вернутся нескоро», — говорит он, и я даже слегка приоткрываю рот. Не от удивления, нет. Скорее, от досады. Я вдруг ощущаю себя обманутым.

— Но как… — с трудом подбирая слова, спрашиваю я, — как, по-вашему, я должен был об этом догадаться?

— О, — усмехается мой наставник, — боюсь, что никак. Разве ты не понял, мальчик? Второй урок состоял вовсе не в том, чтобы читать слова. Он нужен был для того, чтобы ты осознал: пока что ты не знаешь совсем ни черта.

Его улыбка становится еще шире, и я понимаю, что ничего так в жизни не хотел, как врезать по этой лучащейся самодовольством физиономии. Я ненавижу своего учителя. А он забавляется, глядя на меня.