Александр Подольский – Беспредел (страница 27)
Она влетела на третий этаж, оставляя грязные лужи на ступенях. Марине казалось, что это не дождевая вода, а она сама тает и растекается грязной жижей.
Вонь, витавшая в разбавленном дождем воздухе, заставила ноги подкоситься. Это был совсем не тот запах прелого тряпья с примесью сладковатой гнили. Марину словно бросили в выгребную яму, куда скидывали трупы и справляли нужду.
Задыхаясь, она пошла прямо к кровати, сжав изувеченные ладони в кулаки. От Ольги по-прежнему виднелись только руки. Несколько пальцев торчали под странными углами, будто им пытались придать какую-то конкретную форму, вылепить из кистей некую зловещую инсталляцию. Марина видела маленькие косточки, прорвавшие кожу, противясь замыслу «скульптора». Смотрела на обломки оставшихся ногтей и сдирала свои собственные.
Ноги неумолимо приближали ее к накрытому тряпками силуэту. Протяжно всхлипнув, Марина замотала головой.
Дрожащие руки взялись за край грязной простыни, пятная ее кровью из разодранного пальца.
Одним взмахом Марина откинула ветхое полотно, окатив себя запахами мочи, гари и разложения.
– Привет, дурной ребенок, – устало произнесла Ольга, разлепив глаз.
Марина зажала рот ладонью и осела на пол.
Вторая глазница ощетинилась сигаретными бычками, вдавленными в целую пригоршню черного горелого табака. В щеке было несколько прожженных дыр, сквозь которые виднелись заросшие зеленоватым налетом зубы.
– Опять посмотреть пришла?
Оплавленные соски торчали углями под надписью «шлюха», нацарапанной чем-то тупым и твердым с такой ненавистью, что под буквами проглядывала кость. Судя по всему, больше всего Болдину и компании нравилось тушить об Ольгу сигареты. Маринин шарящий, подслеповатый от слез взгляд всюду натыкался на черные кратеры, словно оспенные язвы. С ребер был снят клок кожи. Подцеплен чем-то острым и оторван, как кусок тряпки. Меж неровных краев едва двигались подсушенные ребра. Колени были разбиты. Раздроблены, размазаны, раскрошены. Сначала по ним били, а потом копались, выковыривая сухожилия и кусочки бурого мяса. Пальцев на левой ноге не было. Ни одного.
Марина взвыла сквозь вдавленные в губы ладони. Все тело Ольги – дорожная карта боли и ненависти. Да, холодное. Да, неживое. Но говорящее, думающее, чувствующее. Способное на сострадание. Изломанное, изувеченное тем, кто способен только на жалкую месть маленьким девочкам и мертвым женщинам. Из-за
Подвывая, Марина поползла на четвереньках к изголовью, вцепилась в проволоку, приковавшую Ольгу к ее смертному ложу, и начала разматывать срывающимися пальцами.
– Я сейчас, я сейчас, – бормотала она в каком-то исступлении, освобождая сломанные руки. Потом села рядом с Олиной головой, жадно всматриваясь в обесцвеченную радужку.
– У папы гараж есть, – зашептала Марина, положив руку ей на лоб. – Он его забросил, но я знаю, где ключи. Пойдем туда. Там никто не найдет…
Голова Ольги перекатилась, почти ткнув носом Маринино лицо.
– Жрут, да? – спросила она с присвистом, который вылетал то ли изо рта, то ли из прожженной в горле дыры. – Потому и пришла сюда тогда, в первый раз, что уже жрали. И еще раньше, когда батя бухал, а ты его за это ненавидела. Они же осторожные, под голос совести маскируются. Сидят тихенько-тихенько, кушают маленько-маленько. А ты им накидываешь, и еще, и с горкой, день за днем. Сначала еды, потом водки, потом наркоты, члена каждый день разного. А когда ты им этого не даешь, они жрут
Гримаса боли на несколько секунд исказила лицо Ольги, заставив осечься. Марина прилипла взглядом к бледной шее, на которой вспух бугорок и через секунду пропал. Глаз на пару мгновений закатился под дрожащее веко и снова посмотрел на нее.
– Я дочь свою пробухала, – выдохнула Ольга. – Спала и задавила. Кроватки не было у нее. Уж сколько меня бабка моя лечила от водки этой, сколько плакала, внушала, к врачам водила, кодировала. А после этого прокляла, прямо перед смертью, прямо в глаза мне. И понеслась. Года три меня жрали, потом в петлю полезла. Не смогла терпеть, легкой смерти захотела. От наказания сбежать. Я здесь жарюсь в собственном аду, понимаешь? Какие ключи? Какой гараж, Марина?
Ее улыбка резала Марине сердце. Девочка прилегла рядом с Ольгой. Ей показалось, что сквозь тонкую перегородку голых ребер доносится склизкое шевеление хищного полчища, которому вот-вот станет нечего поедать. Хотелось просунуть внутрь руки и выгрести их, всех до единого, сжечь в большом костре. Достать, как опухоль. Только бы не наблюдать, как Оля тихо и добровольно угасает.
– Дурная и добрая. – Кое-как Ольга согнула руку и вытерла Марине щеку тыльной стороной запястья. – Они таких любят. Не пускай, не корми. Ты не виновата. Я сама это все…
Голос далеко внизу, комментирующий погоду отборным матом, сам прозвучал как раскат грома. Марина метнула взгляд в сторону лестницы и сжала губы от жгучей досады. Могла успеть, могла же! Если б пришла раньше, бежала быстрее, уши не развешивала, то сейчас обе были бы в безопасности.
– Прячься, – шепнула Ольга, толкнув ее в плечо. – Ну!
Марина юркнула под кровать и застыла там дрожащим мокрым комочком.
– Та-ак, а что это тут у нас?
От этого угрожающе-ласкового тона зубы всегда начинали отбивать дробь, но сейчас сжались так, что могла треснуть эмаль. Марина даже не сомневалась, что Болт способен услышать их стук.
– В побег собралась?
Его ноги остановились прямо перед глазами Марины. Потом одна поднялась и скрылась из ее поля зрения. Сетка кровати с жалобным стоном прогнулась, наверху захрипела Ольга.
Марина зажмурилась и впилась зубами в ладонь. Хотелось исчезнуть, испариться, раствориться в воздухе.
Послышался придушенный рык, а сразу следом – удивленный вопль. Болт отшатнулся от кровати, но тут же подскочил к ней снова, и металлический каркас затрясся от ударов.
– Кусаться?! Кусаться вздумала, тварь?! – орал он, подкрепляя каждое слово яростным пинком.
Сетка прогибалась так низко, что вдавливала Марину в пол. И так легко, словно между его ботинками и матрасом никого не было. Ольга больше не издавала звуков, но Марина и так понимала, что сейчас ломаются кости, крошится лицо, рвутся остатки кожи. Понимала, что прямо сейчас Ольга превращается в ничто. В памяти вспыхнула картина того, как Болт втаптывал в бетон сгнившую кошку.
От вида рухнувшего на пол тела стало больно глазам. Болт сдернул Ольгу вниз, оттащил метра на три и присел, чтобы запихнуть в ту самую рану над пупком какую-то тряпку. Две тени обогнули их, наплывая друг на друга, и Марина поняла, что приятели-подручные Болдина тоже здесь, просто не хотят приближаться.
– Дай сюда. – Болдин шагнул к одной из теней, вернулся, и сверху на Ольгу что-то полилось.
Марина нырнула лицом в рукав куртки, но не могла оторвать глаз от блестящей мокрой пленки на Олиной коже и круживших вокруг ее тела ног, выжигая жуткую картинку в памяти. Отпечатывая на сетчатке бесформенный профиль с черной глазницей, рытвины и вмятины на ощетинившемся сломанными костями теле. Намертво связывая этот образ с острым запахом бензина.
– Если после этого ты не сдохнешь, я со смеху умру, – с улыбкой в голосе сказал Болт, щелкая зажигалкой, и поднес огонек к тряпке.
– Слышь… – подал голос Шмат.
– За углом поссышь, – хохотнул Болт в ответ. – Ной поменьше, а то заебал.
Марина живо представила лицо Шматова, глупо моргающего после очередной словесной оплеухи от своего начальника. Если б могла, она сказала бы ему, что стоило бежать от Болдина еще в тот день, когда она застала их с той второклашкой за гаражами, возле школы. Когда Болт нацепил пакет девочке на голову и пытался прожечь целлофан сигаретой, вжав ребенка коленом в стенку гаража. Когда Марина, повинуясь секундному порыву, крикнула «эй!», и Болдин отскочил от плачущей жертвы. Еще в тот день и Шмату, и Куму следовало не гнаться за Мариной по команде «фас!», а притвориться, что они не знают Болдина, не видят Болдина, не слышат Болдина. Она сказала бы обоим, что эта дружба приведет их сюда и заставит смотреть, как их вожак сжигает человека, и участвовать в этом. И сказала бы себе, что нужно было найти ту девочку на следующий день и отвести ее к директрисе и в полицию. Потому что трусливое молчание приведет ее сюда и заставит смотреть…
Тело занялось удивительно быстро. Пламя оглаживало изрезанную кожу, надувало волдыри, плавило вылезшие кости, превращало волосы в пепел. Болт, отступив к дружкам, подальше от жара, с восторгом наблюдал за всем этим. Огненная пляска ввела его в благоговейный транс.
Внутренности Марины выкрутило, словно их яростно грызли.
Она поползла из укрытия, роняя слезы в пыль. Сейчас Болт и его свита уже не существовали. Была только Ольга. Ольга и боль в животе.
Окривевшая, деревянная, Марина выбралась наружу, стягивая с себя мокрую куртку. Боясь, что ее вот-вот остановят, она почти упала на сгорающее тело, укрывая его. Сощурилась от вонючего дыма, задыхаясь в нем.
– Я же сказал, Климова. Не суйся сюда, если не хочешь продолжить.
Ничуть не расстроенный ее вмешательством, Болдин выплыл из дыма и присел рядом на корточки. Так, что обугленное тело оказалось между ними.
– Или ты хочешь?
Марина убрала руки с неподвижного тела. Зашарила пальцами по полу. Что-то холодное и знакомое на ощупь впилось в ладонь острыми краями.