Александр Подольский – Аконит, 2020 № 07-08 (цикл 2, оборот 3:4, февраль) (страница 64)

Тема рассказа далека от сверхъестественного, и позднее, незадолго до смерти, будет кратко сформулирована Акутагавой: «Человеческая жизнь — больше ад, чем сам ад». Всякий человек либо уже одинок, либо станет таковым. И это неизбежно и неизбывно. Можно лишь пытаться за чередой бесконечных перемен скрасить своё пребывание в аду одиночества — но и то до поры. Выходом из этой области ада всегда будет являться смерть.

Однако, образ ада одиночества — пребывающего не где-то под землёй, а прямо вокруг нас; мучительного ада, которого не избежать никому, каким бы праведным он ни был, заставляет ощутить эффект тревожного присутствия, заигрывающего с нашими экзистенциальными и социальными страхами, и атмосферу неизбежности. Ад одиночества — та самая скрытая химера, позволяющая смело отнести этот рассказ в категорию химерного реализма.

Рассказ «Винные черви» (Shuchu, 1917) написан в куда более лёгкой иронической манере, и является переработкой истории китайского писателя Пу-Сун-лина «Винный червяк». Герой истории, Лю Дачэн — большой любитель выпить. Но при этом от его пристрастия не страдают его здоровье и достаток. Однажды его посещает монах, и сообщает, что внутри Лю обитают винные черви, и в них кроется корень его пристрастия: эти неведомые существа обожают вино, и потому заставляют Лю употреблять его в огромных количествах.

Монах вызывается вылечить Лю от его недуга, изгнав винных червей из его тела. Лечение представляет собой довольно простую процедуру, но становится мучительным для Лю. И вот, когда несчастный не в силах больше выносить мучения, он чувствует «как вверх по пищеводу у него движутся какие-то комки, что-то мягкое, вроде червяков или маленьких ящериц». Существа покидают его тело и прыгают в кувшин с вином — обязательный элемент лечения, установленный у головы Лю. После исхода червей, Лю, его приятель и монах могут рассмотреть их — это существа, «похожие на рыбок-саламандр, совсем маленькие, всего в три суна длиной, но у каждого из них были рот и глаза». Лю исцелился, но его здоровье и достаток ухудшились. Акутагава предоставляет читателю три вероятности, почему так могло случиться, но все они связаны с винными червями.

Винные черви изначально, в китайском фольклоре, являлись духами спирта, способными превращать воду в вино. Вслед за китайским автором, Акутагава помещает этих существ в тело человека. При этом у Пу-Сун-лина винный червь имеет ещё более гротескный облик: «красное мясо, длиною дюйма в три, вьется, движется, словно гуляющая в воде рыба. И рот, и глаза — все есть, как полагается, полностью». Исторжение червей из героев-пьяниц (к слову, до момента исторжения никак не проявлявших себя материально) — самое настоящее вторжение химерного в реальный мир, с губительными последствиями для своего бывшего носителя. И потому этот рассказ может быть отнесён к категории мифологической химерной прозы.

Рассказ «Муки ада» (Jigokuhen, 1918) примечателен тем, что был отобран Джеффом Вандермеером для антологии «The Weird: A Compendium of Strange and Dark Stories» как яркий образчик химерной прозы Рюноскэ Акутагавы. Центральным героем рассказа является гениальный художник Ёсихидэ. Он рисует гениальные картины, но за его гением незримо присутствует некая сила, губительно воздействующая на него. Эта сила накладывает свой след и на картины: женщины, изображаемые им на портретах, вскоре умирают, а от некоторых полотен доносятся «стоны и рыдания небожителей» и «зловоние разлагающихся трупов».

Когда властитель Хорикава заказывает Ёсихидэ ширмы с изображением мук ада, связь художника с этой силой усиливается. Он, и до этого совершавший кощунственные «чудачества» при создании картин, не чуравшийся рисовать с натуры разлагающиеся трупы, выходит на новый уровень. Он всевозможными способами истязает своих учеников, чтобы срисовать с натуры их муки, запоминает облик демонов, терзающих его во снах каждую ночь, чтобы затем перенести его на полотно. Однако Ёсихидэ сталкивается с трудностью. Он хочет воплотить на полотне важный элемент — падающую в адскую бездну пылающую карету, в которой находится женщина; но не может этого сделать, поскольку ни разу не видел этого. Тогда Хорикава решает показать ему этот образ, и в назначенную ночь специально для Ёсихидэ устраивается низвержение охваченной огнём кареты, внутри которой заключена дочь художника. Спустя месяц после этого, художник заканчивает работу над ширмами, и, передав «Муки ада» Хорикаве, кончает с собой.

Итак, перед нами вполне исторический и реалистический рассказ, вместе с тем, вполне могущий быть отнесённым к жанру хоррор. Он исследует в равной степени тему наказания за моральное вырождение и проблему творческой гениальности. Но где же скрывается химера? Та сила, что стоит за гением Ёсихидэ, и есть химера (и глупо отрицать, что данной силы в рассказе нет). Достаточно вспомнить разговор художника во сне с этой силой:

«Приходи ко мне»

«Куда приходить?»

«Приходи в ад. Приходи в огненный ад!»

«Кто ты? Кто ты, говорящий со мной? Кто ты?»

«Как ты думаешь, кто?»

«Да, это ты. Я так и думал, что это ты. Ты пришел за мной?»

«Говорю тебе, приходи. Приходи в ад!»

«В аду… в аду ждет моя дочь»

«Она ждет, садись в экипаж… садись в этот экипаж и приезжай в ад!..»

Кем бы ни была эта сила, но она, всю жизнь сопровождая Ёсихидэ, олицетворяет неотвратимость его конца, предрешённость, злой рок. При желании, можно провести аналогии с рассказами западных химеристов о взаимоотношении художников и их муз (какой бы облик те музы ни имели). Эта сила даровала ему гениальность, разлагая морально. Она же и предрекает ему страшный финал, который он познает, работая над «Муками ада». И настолько велика эта сила, что все события рассказа — от истязаний учеников Ёсихидэ до жестокости Хорикавы, иначе, как её манифестации, рассматривать нельзя. И самой грандиозной, самой фатальной такой манифестацией служит пылающая карета, апофеоз морального разложения душ художника и властителя, погубивший душу чистую и невинную.

Таким образом, учитывая специфику проявления химерного, рассказ может быть отнесён к химерному реализму.

Рассказ «Тень» (Kage, 1920) поначалу кажется всего лишь характерным для Акутагавы реалистическим рассказом… Вплоть до того момента, когда события перестают поддаваться какой-либо логике, и мы не начинаем наблюдать странные петли пространства и времени и являющегося из этих петель двойника главного героя, Чэнь Цая. Впрочем, скоро автор даёт нам понять, что описанное выше было лишь сюжетом кинофильма с названием «Тень», который он смотрел вместе со своей дамой.

Вот только… никакого кинофильма «Тень», как выясняется через пару предложений, не демонстрировалось. И в итоге читатель, вместе с автором-рассказчиком, остаётся в недоумении, что же это было такое — сон, явь, что-то ещё… Мы же, в нашем обзоре, назовём «Тень», чем бы она ни была на самом деле, химерой, и отнесём этот рассказ к химерному реализму.

Барышня Рокуномия (Rokunomiya no Himegime, 1922) — рассказ, повествующий о деградации аристократии эпохи Хэйнан, о безвозвратном уходе в прошлое её эстетизма, культа поэзии и изящной любви. Всё это подаётся через призму бытия той самой барышни Рокуномии — типичной хэйнанской барышни, чья жизнь, равно как и смерть, были жалкими. Однако какой бы жалкой ни была её смерть, через неё в рассказ проникает химерное.

Умирающая Рокуномия последовательно видит символы буддистского ада и рая — огненную колесницу и золотой лотос. Но ни ад, ни рай не желают принимать её. «Уже не вижу лотоса. Теперь темно, только ветер свистит во тьме», — твердит умирающая. «Ничего… ничего не вижу. Темно… Только ветер… только холодный ветер свистит во тьме». Так она и умирает, «никчёмная женщина, не ведающая ни ада, ни рая». После её смерти у ворот Судзакумон ночами начинает раздаваться женский плач — и нет сомнений, что это плач несчастной Рокуномии.

Таким образом, можно наблюдать, как история из реалистической трансформируется в нечто сродное «истории-с-привидением». Смерть и посмертие Рокуномии можно рассматривать как штрихи, довершающие композицию основной темы рассказа. Но с позиции химерного мы вновь, как и в «Аде одиночества», можем наблюдать скрытую химеру. С чем слилась Рокуномия после своей смерти, что приняло в себя её душу? Что за холодный ветер, с голосом которого слит теперь её плач, свистит во тьме? Поиск ответа ложится на плечи читателя, и он, задавшись этим вопросом, ощущает на себе эффект тревожного присутствия, соприкосновения с чем-то, что вторглось в наш мир через видения умирающей. Такая скрытая химера позволяет отнести рассказ к химерному реализму.

В отличие от других рассказов, химера в «Лошадиных ногах» (Uma no ashi, 1925) находится на виду, с самого начала повествования включается в него и служит сюжетообразующим элементом. Главный герой, Осино Хандзабуро, внезапно умирает в разгар рабочего дня — но сам не понимает этого. Он лишь удивляется, что внезапно попал в некую контору, в которой его встречают два китайца. Китайцы, перенеся Хандзабуро в это место, перепутали его с неким Генри Бэллетом. Они решают вернуть его назад, но, поскольку он уже три дня как мёртв, его ноги разложились. За неимением лучшего варианта, китайцы приставляют Хандзабуро ноги павшей недавно лошади, и с тем возвращают его в мир живых.