Александр Подольский – Аконит, 2020 № 07-08 (цикл 2, оборот 3:4, февраль) (страница 52)
ПО ТУ СТОРОНУ СНА
◊
Фетиш-циклоп
~
The Cyclops Juju
~
Впервые о джу-джу[2] я услышал от Брэдбери Минора.
— Сэр, вы ещё не видели божка Уинтерборна? Ему прислали по почте этим утром.
— Божка?
— Да, из Африки. У него всего один глаз, и он до ужаса безобразен, сэр.
И когда Уинтерборн извлёк предмет нашего обсуждения, чтобы я мог его как следует изучить, то я обнаружил, что Брэдбери отнюдь не преувеличивал: фетиш был поистине безобразен, хотя и не в силу нарушения пропорций, как то можно ждать от западноафриканских умельцев. Работа была африканской, однако сами черты и их зловещее качество были европейскими.
— Это прислал твой отец, Уинтерборн?
— Мой отчим, да, сэр. Кукла принадлежала настоящему колдуну-знахарю. Отчим взял её из его хижины.
— А знахарь был в курсе?
— В письме сказано, что тот бросился наутёк в заросли, так что сопровождающий моего отчима полисмен перевернул всю хижину вверх дном и поджёг её. Это был очень плохой колдун, и если бы его поймали, то непременно бы вздёрнули… Так вы думаете, что это — божество, сэр?
— Некий магический фетиш, и полагаю, черномагический.
— Чёрт возьми! Он невыразимо отвратителен — точь-в-точь как то одноглазое чудище в римской пьесе, которую мы ставим… циклон-каннибал, сэр, как его… Полли… Полли…
— Уолли Дудли?
— Нет, не так, сэр. Я не могу вспомнить имя.
— Полифем, циклоп, а не циклон, Уинтерборн.
Я только недавно стал школьным учителем, но уже приобрёл эту прискорбную привычку поправлять других.
— Полифем, точно! Это именно то, как я представляю себе Полифема, только этот гораздо меньше. Но он тяжёлый. Почувствуйте его вес, сэр.
Я взял фетиш и перевернул его пальцами. Он был вырезан из какого-то твёрдого, как железо, дерева и покрашен грубовато, но старательно. Что-то такое было в наклоне тела и в вывернутой посадке головы, что наводило на мысли — но на какие мысли, я на тот момент не имел представления. Фетиш выглядел почти что по-гречески: спирально вырезанные завитушки красных волос и бороды обрамляли белое, как мел, лицо, из квадратного рта выступали острые желтоватые клыки, и весь облик этого уродца в целом напоминал маски трагедии. Но не в древней Греции мне следовало искать намёки на эту вздёрнутую голову и растянутое горло, единственный глаз, странно глядящий вверх; ассоциация, пришедшая мне на ум, кажется, принадлежала к более поздней эпохе. Я произнёс свою догадку прежде, чем до меня дошло, что же это такое:
— Знаете, Уинтерборн, я полагаю, это модель гальюнной фигуры корабля[3].
— Но она же крошечная, сэр?
— Это модель, сделана в уменьшенном масштабе, но она больше напоминает гальюнную фигуру корабля восемнадцатого столетия, чем обычный пример традиции африканских идолов, тебе не кажется?
— Но она же африканская.
— Я бы сказал, что это африканское изделие, скопированное с европейского образца.
— Ну тогда это вообще никакой не божок, — Уинтерборн, кажется, расстроился, — а просто кусок дурно пахнущей модели лодки! Что за мошенники!
— Не вижу причины, почему бы ему не быть божеством, — ответил я. — В конце концов, они ещё не так давно надевали на своих идолов цилиндры, и эта фигурка циклопа должна быть во много раз более могущественным джу-джу, чем шёлковая шляпа. Моя догадка состоит в том, что это была модель гальюнной фигуры корабля работорговцев — что делало её очень сильным талисманом для белого человека. Она уродлива и зла в достаточной мере, чтобы навести шороха среди туземных божков. Вот, возьми этого уродца обратно, пока он не сглазил меня!
Я сделал вид, что содрогаюсь от омерзения, которое вдруг перешло в настоящее, так как перед моим внутренним взором возникло видение — странно яркое — как будто фетиш в моих руках вырастает до огромных размеров, раскачиваясь над мангровыми деревьями где-то в зловонном устье западноафриканской реки, с бушпритом, выдающимся над ним подобно громадному копью, а заплатанные паруса лениво похлопывают на слабом ветру.
— Гальюнная фигура работорговцев превратилась в бога! — умилённо напевал Уинтерборн над своим возвращённым сокровищем. — Вы и правда думаете так, сэр?
— Я вовсе не удивлён — чёрный бриг «Циклоп» или «Полифем», кто их знает? Можете представить себе впечатление, которое гальюнная фигура, вдесятеро большего размера, производила на туземцев, плотоядно сверля их глазом над грязевыми берегами. Чтобы поддерживать её в добром расположении духа, местные сделали её модель, я полагаю, и взяли её на берег, угождая ей жертвоприношениями, какие ей более всего приятны.
— Бог мой, я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду, сэр — касаемо гальюнной фигуры корабля. Это должен был быть
— Самого худшего свойства.
— Он не выглядит особо добродушным прямо сейчас, не так ли, сэр? Возможно, у него давно не обновлялся график подношений. Думаете, его устроит молочный шоколад?
— Боюсь, ему потребуется более калорийная, чем молочный шоколад, диета.
— То есть кровь, сэр? И человеческие сердца, вырванные из кричащей смердящей плоти…
— Что-то вроде того, без сомнения.
— Я вот что скажу. Отложу-ка я полсосиски из супа для Полли… для Полливолли Дудла, сэр.
После появления джу-джу я отметил, что Уинтерборн проявил величайший интерес к латыни его роли, ну или, по крайней мере, на репетициях мы использовали это выражение. Была традиция школы Шеридан-Хаус, состоявшая в том, что мальчишки исполняют два спектакля ежегодно на День вручения наград, такой же латинский, как и английский праздник. Роджер Эдлингтон, несколько лет назад получивший должность директора от своего отца, также унаследовал от него несколько старомодную идею, состоявшую в том, что родителей следует сначала впечатлить, а потом уже развлекать. Латинская пьеса должна была, естественно, впечатлять. Роджер попросил меня сделать в этом году обе постановки, и я выбрал маленькую драму об Улиссе и Циклопе, потому что она короткая, доступная и содержит достаточно мимики и действий, чтобы быть понятной даже не обученным латыни родителям. К тому же к театральному проспекту также прилагался короткий синопсис сюжета. Более того, эта похожая на
Уинтерборн был сначала заявлен на роль овцы циклопа, но это его нисколько не воодушевило, и когда Фенвик слёг с желтухой, то он быстро предложил свою кандидатуру на вакантное место Полифема.
— Но ты же всего по пояс Фенвику, — сказал ему я. — Полифем был гигантом.
— Вы же собирались сделать картонную голову для Фенвика в любом случае, сэр. Мне вы можете сделать её чуть выше, вот и всё.
— Если ты способен отыграть роль, я это сделаю, без проблем.
Уинтерборн оценивающе поглядел на остальных.
— Чур я — Полифем! — сказал он.
Никто не принял вызов.
— Это самая длинная часть, Уинтерборн, — сказал я. — Ты что же, выучишь всё?
— Уже выучил, сэр. Я никогда не думал, что Фенвик особенно хорош, даже до того, как его свалила желтуха, так что решил, что могу сыграть и получше. И я говорю вам, сэр — когда вы будет делать эту карнавальную голову для меня, то можете скопировать лицо у Полливолли Дудла.
— Твоего фетиша? Я его последнее время как-то не примечал.
— Ну, я же держу его в общей спальне, сэр.
— Он берёт его с собой в кровать, сэр, — сказал Брэдбери, — чтобы у истукана были сладкие сны — в чём я сомневаюсь!
— Ох, стопорнись, Брэдбери, и заткни свою зловонную глотку!
— Что ж, давай попробуем тебя в роли, Уинтерборн.
На удивление он оказался очень даже хорош, и ему лишь дважды понадобилась подсказка. Крик, который он издал, когда Циклопу выжгли глаз, был невероятно реалистичным — резкий, пронзительный, злобный вопль, подобный крику павлина. Он взял роль Полифема — и не прошло слишком много времени, как взял на себя ещё и роль помощника режиссёра.
Та сцена, где Улисс и его моряки поджигают посох великана и втыкают его конец в глаз спящего Полифема, самая драматическая во всей постановке, могла легко скатиться в фарс из-за неисправностей механики. Я подумывал о создании съёмного глаза для головы циклопа, что-то наподобие пробки для ванны, которую можно вытащить из разъёма резким рывком изнутри. Я даже обыгрывал идею светящегося электрического глаза, который можно будет отключить в момент ослепления. Однако ни один из этих методов не казался совершенно защищённым от осмеяния или случайности. Ни кто иной, как Уинтерборн придумал решение, которое, хотя и мрачноватое, было одновременно простым и эффективным.
— Слушайте, сэр, они ведь пихают в жаровню лодочный шест, чтобы поджечь его. Огонь — это просто красная бумага со светом позади. Ну а почему бы нам в таком случае не положить в жаровню ещё и ведёрко с красной краской? Тогда всё, что им останется сделать — это пихнуть конец шеста в краску, так что, когда они вытащат его, конец шеста будет выглядеть раскалённым докрасна, и размазать им по моему… по нарисованному глазу Полифема, пока он не станет просто пунцовым месивом навроде малинового варенья.