Александр Подольский – Аконит, 2020 № 07-08 (цикл 2, оборот 3:4, февраль) (страница 45)

— А теперь мы с моим юным помощником… Как вас зовут, молодой человек?.. Ага, мы с Илюшей продемонстрируем достопочтенной публике чудеса эквилибристики!

Клоун воззрился на меня сверху вниз, всё продолжая щериться своей мерзкой улыбкой. Возможно, его грим был неудачно наложен, но каждая деталь лица будто скрывала самые отвратительные пакости, которые клоун приготовил для каждого ребёнка на свете. Его глаза казались двумя маленькими хитрыми бусинками, утопавшими в темно-синих пятнах грима. Их лисий взгляд пронизывал насквозь. Неконтролируемая дрожь била меня.

Сначала он достал металлический цилиндр, положил его на сцену и демонстративно покатал туда-сюда. Затем, покопавшись внутри своего костюма, извлёк деревянную доску, которую водрузил на цилиндр.

— А теперь, Илюша, мы покажем нашим зрителям опасный номер! — визгливо и торжественно объявил он.

Его руки потянулись ко мне, и я едва не упал в обморок, только представив, как эти лапы хватают меня, поднимают в воздух и тащат, тащат, тащат… Я хотел убежать, но он поймал меня и, смеясь, водрузил на дощечку, так ненадёжно стоявшую на цилиндре. Мои ноги дрожали, и я готов был упасть — хотел упасть, — но он мне не давал.

— Стой смирно, Илюша, смотри, как замечательно у тебя получается! А что если мы добавим ещё цилиндр и дощечку? Что скажете, друзья, — обратился клоун к публике, — справится ли наш юный герой с этим смертельным для жизни трюком?

Громогласное и полное восторгов «Да!» обдало меня жаркой волной, едва не сбрасывая с непрестанно двигающейся под моими ногами опоры. Клоун достал ещё цилиндр и дощечку и невероятным, немыслимым ловким движением подставил их под меня. Этого просто не могло быть, это не укладывалось в голове — как он это сделал? — но я стоял уже на двух цилиндрах. С высоты сцены, кренясь и болтаясь из стороны в сторону и каким-то чудом не падая вниз, я возвышался над зрителями. Они превратились в безликую массу, что аплодировала, скандировала и колыхалась. Свет перед моими глазами тускнел, и я почти перестал что-либо соображать. Они кричали:

— Вверх! Вверх!

И проклятый клоун всё так же ловко продолжал подставлять всё новые и новые геометрические тела под мою опору. Я боялся смотреть вниз, но конструкция подо мной так сильно раскачивалась, что иной раз мой взгляд падал на клоуна, и я видел, как он добавляет всё новые и новые кубы, шары, цилиндры, пирамиды, доски… Я устремлялся всё выше и выше, и над моей головой образовалась сверхъестественная тьма, а внизу люди, — все, кто был в зале, — и даже сцена скрылись из виду в непроницаемой блеклости, будто съеденные заживо туманом. Далеко вниз уходила трясущейся неустойчивой башней конструкция из бесчисленного множества элементов. Я поднял взгляд и увидел над собой невозможную бездну, раскинувшую хищные объятия. Откуда она взялась? Что со мной происходило? Почему никто не кричал в ужасе от жуткой неправильности происходящего на сцене? Что-то было в бездне, что-то, чего я не должен был касаться, чего я хотел избежать любым способом, потому что глубоко внутри неё, я чувствовал, таилась неслыханная и пугающая опасность. Страх стиснул моё горло и подавил крик, что готов был разорвать мою грудь. После я помню только долгое мучительное падение, моё тело стремилось вниз, а рядом медленно, как хлопья снега в морозную зиму, падали металлические кубы, шары, цилиндры, пирамиды…

Эти болезненные образы преследуют меня всю жизнь. Более того, они стали неотъемлемой ее частью, они глубокими шрамами ушли внутрь меня. Их влияние на моё мироощущение бесспорно. И кто бы что ни говорил о том, что воспоминания мои нереальны — даже я сам понимаю их чудовищную невозможность, — тем не менее, других у меня нет.

Можно ли утверждать твёрдо, что законы физики, законы бытия и любые другие, которые вывело человечество, непреложны постоянно? Много ли мы знаем о времени, чтобы утверждать, что двадцать лет назад, десять, год или попросту секунду назад действовали те же правила, что и в настоящий конкретный миг? Или, что ещё больше меня пугает, неужели мы можем быть абсолютно уверены, что прошлое во времени — это некая константа, которую никто не может изменить? Может быть, я помнил что-то иное — нормальную жизнь, нормальное детство обычного ребёнка. Но теперь мне доступны только воспоминания, в которых клоун строит подо мной зыбкую башню из кубов, шаров, цилиндров и пирамид, а я поднимаюсь всё выше и выше — вверх, — пока не падаю в ужасе и смятении.

Я просыпаюсь от очередного ночного кошмара. За окном спит город — чужой и холодный, куда я приехал с единственной целью — поиск. Не в моих силах повлиять на события, что происходят со мной, на силы, что контролируют меня и ту условную действительность, в которой я нахожусь. И если я давно вышел за ворота, перешёл черту условной нормальности и вступил в область безумия, что ж… Мне остаётся лишь наблюдать и искать, а всё остальное — выше моих скромных сил.

Этот город ровно такой, каким я представлял его до моего приезда. Всё в нем так же зыбко, так же ненадёжно и неустойчиво, как я предполагал. Когда я гуляю по его узким перепутанным улицам, на которых болезненно-серые дома склоняются друг к другу, перекрывая вечно затянутое облаками небо, я вижу вокруг всё то же, что и в своих беспокойных воспоминаниях и сновидениях. Его мощённые камнем мостовые переносят меня в кошмары, и кажется, будто я не иду вперёд или назад, кажется, будто вовсе не движусь в горизонтальной плоскости. Нет, эти ровные кирпичи под ногами приводят меня к мысли, что я всего лишь карабкаюсь вверх, всё по той же башне, как цирковой эквилибрист. И когда я вглядываюсь в линии между кирпичами, мне видятся в них маленькие цилиндры, и дощечки, и сферы, на которых стоят эти кирпичи — стоят и колышутся, дрожат и вот-вот готовы разъехаться в стороны, и тогда мостовая обвалится.

В неверном свете уличных фонарей я боюсь смотреть на дома, в чьих фасадах угадываются те же кирпичи — крупнее, конечно, но между ними, в том, что кажется слоем цемента, так же проглядывают геометрические тела. И тогда с ужасом я взираю на крыши домов, ощупываю взглядом их ненадёжную конструкцию и прихожу к неизбежной аналогии — они такие же башни, на которых циркачи могли бы сделать эквилибр, и любое неосторожное движение повергло бы эти дома в прах.

Сложно сказать, произошло это сейчас или этого никогда не было.

Я поднимался по лестничному пролёту дома — вверх, только вверх, — надеясь подняться так же высоко, как когда-то на сцене. Вперёд меня толкает только безграничное любопытство — достичь той же высоты, как когда-то, добраться до самого конца, когда верх закончится и я найду… Но всё бесполезно. Даже выломав замок и забравшись на крышу того дома, я всего лишь оказался под настоящим небом. Оно тут же откликнулось на моё появление мелким холодным дождём. Капли застили мне глаза, и я ничего не видел, только преломлённую влагой действительность, потерявшую свои чёткие пропорции, она изогнулась и разбилась на калейдоскопические осколки. Я стоял на крыше и чувствовал вибрацию дома под моими ногами, его внутренние кубы, сферы, цилиндры и пирамиды дрожали, чуткие к каждому моему движению. Я поспешил спуститься вниз.

Вот почему я приехал в этот город. Только клоун мог показать мне дорогу вверх, открыть путь к той кажущейся недосягаемой высоте. Пусть она скрывала в своём нутре напугавшую меня когда-то бездну, но также в ней была заключена тайна. Неведомое всегда привлекает хрупкие чувствительные души. Мой путь, таким образом, был предопределён вышними силами.

Мне стоило огромных усилий спустя столько лет отыскать следы клоуна. Он переехал сюда, и выбор города был очевиден — самую его суть составляли дома, лишь по чьей-то неведомой прихоти не рассыпавшиеся, как карточные домики, и улицы, которые казались такими же ненадёжными даже в своей горизонтальной плоскости.

Почему я оттягивал встречу с клоуном? Наверное, это в человеческой природе — страх сделать последний шаг, который откроет самый важный секрет, ведь поиск ответов составлял всю мою жизнь, и найди я ответ — что мне тогда делать дальше?

Вновь воспоминание или только сон — я сижу у себя в съёмной комнате и внимательно всматриваюсь в свои руки. Моя кожа — тонкий белый слой, покрытый сеточкой пор. Я проваливаюсь в кожу, сквозь слой эпидермиса, падаю вниз, в неизмеримые пространства и сквозь время, падаю бесконечно долго, пока падение не кажется мне только движением вперёд. И, наконец, передо мной появляется полый металлический цилиндр, а на нем ровно лежит дощечка. Я становлюсь на неё и жду, когда под ногами появятся новые цилиндры, кубы, дощечки, пирамиды, сферы. Я двигаюсь вверх и вижу над собой огромный глаз. Он взирает на меня с холодностью, от которой всё внутри стынет и дыхание перехватывает. Этот взгляд я узнаю — он мой собственный. Шатающиеся под ногами цилиндры, кубы, сферы и дощечки продолжают нести меня вверх, пока я не прохожу сквозь собственный зрачок, и тьма принимает меня в нежные, но липкие, неуютные объятия. Всё моё тело теперь мнится мне скоплением геометрических тел. Я осматриваю его и с ужасом наблюдаю чудовищную метаморфозу. Мои стопы — два полых цилиндра, на которых вертикально стоят тонкие параллелепипеды голеней, дальше — сферы-колени, снова параллелепипеды, многоугольные трапецоэдры, пирамиды, кубы — гротескный конструктор, составляющий моё туловище. Неудачно пошевелившись, я заметил, как руки мои — скопление многочисленных маленьких тел — вывалились из плеч, устремились вниз, в бесконечную кошмарную тьму, с тонким свистом рассекая воздух. Я закричал, и моя челюсть полетела вслед за руками вниз, и весь я посыпался дождём геометрических тел в голодную бездну, в ее жуткий разверстый зев…