Александр Подольский – Аконит, 2020 № 07-08 (цикл 2, оборот 3:4, февраль) (страница 4)

— А бывало ли такое, что все были… что не приходило ни одного агнца?

Тогда говоривший задумался, вспоминая, а затем произнёс:

— Говорят, однажды было такое… и тот, кого посчитали агнцем, вырвал нож у куратора и… больше мне ничего не известно. Об этом инциденте принято молчать. Но то, что такое всё же бывало, говорит о том, что это не подстава и не ложь. Не игра случая. В жертву всегда приносят агнца.

Я не помню, как выбрался из той комнаты. Не думаю, что шёл по городу весь заляпанный кровью. Нет. Но не помню решительно. Возможно это из-за кислоты. Может, из-за шока. Из-за парализовавшего сознание страха. Я ведь был там и участвовал в убийстве человека. Всё, что было после — словно в трансе.

Словно бы меня за шкирку, как котёнка, тащило нечто. Что-то запредельное и обычно невидимое. Как невидимы на плоскости объемные картинки, так и оно не было видимо в трёх измерениях, пока ты не вглядываешься в них так долго, что начинаешь видеть четвёртое. И тогда призрачная игра теней складывается в иррациональную фигуру четырёхмерного пса, поднимающего вас над привычными тремя измерениями и тащащего за шкирку как шелудивого щенка. Очнулся я дома. На мне была чистая одежда. Но… было кое-что ещё. Я держал в руках нож. Да, тот самый. Который мне дали на семинаре… или, точнее, на причастии.

Испугавшись, словно увидел в руке живую змею, я вскрикнул и отбросил его. Железка ударилась о стенку и покатилась по полу. Что мне с ним теперь делать? Его не сжечь, как те фотографии из альбома. Это уже никак не сжечь и не забыть. Fersa Sangva!

Мне нужно было успокоиться. В конце концов, я жив. Я оказался по эту сторону забора; по другую скот, приготовленный на убой. Это ведь в какой-то мере хорошо! Это даёт защиту! Если бы я этого не знал? Что было бы? Над моей головой, точно так же, как над головами других скотов, всегда нависал бы нож мясника. А сейчас я хотя бы могу быть уверен в том, что я сам среди мясников. Я тот, кто есть мясо, а не тот, чьё мясо едят… мясо…

Вдруг вспомнил о бутербродах, которые раздавали на семинаре. Я тогда подумал, что наркотик был в бутерброде, потому что у него был необычный вкус. Но сейчас, задумавшись, понял, что новизну вкусу придавало именно мясо. Мне стало дурно. Отчасти из-за интоксикации после наркотика. Я побежал в туалет и навис над унитазом, изрыгая всё, что успел съесть в тот день.

Долгое время я избегал всех и вся. И больше не видел никого из них. Или думал, что не видел. Они исчезли из пределов моего зрения. Я стал как malaax, хотя и был lumigita — знающим о таинстве. Это было опасное состояние. Malaax lumigita подобны живым мертвецам. Они противоестественны по своей природе. Либо он становится elektus lumigita, либо necro mestrum. Как говорил помазавший меня бигот: «Necro mestru dargo torrum!» Но тогда, я ещё этого не знал. Всё, что мне мерещилось, это то, что я проснулся от кошмарного наваждения. Жуткого сна, растаявшего с последними следами кислотных остатков наркотика в моей крови.

А спустя некоторое время моя жизнь начала налаживаться… Я нашёл работу. Грязную, но хорошо оплачиваемую. На свиноферме в городском пригороде. Я кормил свиней помоями. Мой напарник говорил, что свинина очень похожа по вкусу на человечину. Когда зеки бегут из лагерей в тайге, они берут с собой ещё одного. Самого упитанного и молодого. Он иногда показывал мне лагерные татуировки, оставшиеся на исполосованном шрамами теле со времён молодости.

Мы вместе с ним на стареньком ржавом ЗИЛе объезжали все рестораны, кафе и столовые города, собирая в огромные алюминиевые бидоны то, что не доели посетители. Затем мы привозили это на ферму, и, вываливая в корыта помои, ковырялись в зловонной каше руками, выбирая из дерьма то, что могло оказаться для свиней несъедобным или ядовитым. Металлическую фольгу, куски пластиковой упаковки, трубчатые куриные кости и иногда целые столовые приборы. Можете не сомневаться, свинья проглотит вилку не задумываясь, и если та не проскочит в пищевод, изнутри разрывая желудок скотине, то непременно станет поперёк горла.

Я ещё подумал: ведь люди и свиньи едят одно и то же. Неудивительно, что вкус их мяса похож. Тогда мой мозг не сразу заметил разницу в мышлении. Обычно, человек в таких случаях, говоря о людях, употребляет слово «мы». Нормальный человек в мыслях построил бы фразу: «Наше мясо и мясо свиней». Но незаметно для самого себя уже тогда я начал отделять себя от людей. От c’hanah, которые едят помои и визжат от удовольствия, спариваясь в жидкой грязи из собственных экскрементов.

Животных забивали тут же. На ферме. Иногда мне казалось немного странным, сколько мяса выходит из стен разделочного цеха. Как будто его было немного больше, чем на отправляемых туда свиньях. Но, может, это лишь мастерство мясников? Я никогда не видел процесс забоя и разделки, хотя слышал почти человеческие визги и плач умерщвляемых свиней. Для этого было отстроено специальное помещение, куда чернорабочим вроде меня вход был запрещён. Там всё было стерильно. Туда не мог войти грязный. И, когда в один из дней я подумал, что просто смыть грязь с тела и одежды недостаточно, чтобы стать чистым, я увидел глиф. Точнее, я видел его всегда, с тех самых пор, как меня взяли на работу. Каждый день он красовался у меня перед глазами прямо на стене разделочного цеха. Но увидеть в нем глиф я смог лишь спустя некоторое время, когда моя психика достаточно перестроилась. И когда я его увидел, то остановился посреди двора как вкопанный, пялясь в одну точку. Поражённый и близкий к истерике, ибо все те воспоминания, что казались в последние дни фантазией больного рассудка, внезапно вновь обросли плотью реальности.

— Что ты там увидел? — удивлённо спросил напарник, посмотрев туда же, куда и я, но увидев там только стену, грубо закрашенную широкими мазками. И тогда я внезапно ощутил отвращение к нему, какое люди способны испытывать к копошащимся в грязи свиньям или даже слизнякам. Жалким, мелочным, ничтожным. Неспособным видеть ничего кроме собственного брюха и члена под ним. Я испытал отвращение Fidelis к c'hanah, и в тот миг что-то окончательно переломило внутри меня человека. Этот бывший зэк, так похвалявшийся передо мной тем, что убивал и ел других c'hanah, был не более похож на elektus lumigita, чем пожирающая исчадие своего чрева свиноматка. Ему так нужно было поделиться с кем-то рассказами о своих подвигах лишь потому, что иначе он не мог возвысить себя над жидкой грязью из собственных экскрементов. Еlektus lumigita не испытывают потребности в жалком бахвальстве. Они просто ощущают своё природное превосходство над скотом и агнцами вроде этого зэка.

Тогда я отчётливо начал видеть в узоре татуировок клеймо агнца. Он принадлежал одному из биготов domus dicata — нашему хозяину, владельцу фермы. Он и помазал меня в неофиты, дав простое задание:

— Покорми свиней, — сказал он, когда мы с напарником накормили уже всех животных в стойлах.

— Но они все накормлены, — удивился мой напарник. Однако, увидев, что я иду к свинарнику, двинулся следом. Когда он вошёл внутрь, я уже нашёл под очередным глифом дверь в подвал, которой никогда раньше тут не было. Точнее, она никогда раньше не была видна. Просто malaax не могут ее видеть. Мой напарник был шокирован, словно увидев дьявольское колдовство. Но ещё больше он был поражён, когда, ступив по грязным скользким ступеням вниз, увидел огромный широкий подвал со сводами, укреплёнными толстым деревянным брусом и железо-бетонными балками. И зрелище, представшее его глазам, как только он опустил взгляд, сломало в один миг его психику. Я уже догадывался, что увижу там. Ведь не просто так из разделочного цеха выходило больше мяса, чем можно снять со свиной туши.

В конце концов, человеческое мясо по вкусу очень похоже на свинину, и люди редко замечают разницу. Впрочем, тех существ, что нагими копошились в тесных загонах, уже и людьми было назвать сложно. Среди них, конечно, были и Fersa Sangva. Убежавшие из дома дети, которых так и не нашли, пропавшие без вести девушки и женщины, записанные на счёт неуловимым маньякам, потерявшиеся вдали от дома юноши и опустившиеся мужчины. Они все были тут, лишившиеся рассудка и разума при виде того, что их окружало. Ведь иногда приходится пополнять стадо, но его нельзя сформировать только из Fersa Sangva. Это слишком заметно и требует слишком много усилий, которые невозможно скрыть. А пойманная охотниками дичь не могла бы обеспечить постоянно возрастающие запросы domus dicata и наших Patres Tenebris.

Большая часть «свиней» — c'hanah — была рождена и выращена в этом подвале. Не единожды — но многие поколения, пока они не утратили способность ходить на двух ногах, произносить членораздельные звуки и даже выражать эмоции. У некоторых из них атрофировались ставшие ненужными глаза и уши. Они ориентировались в пространстве, вывалив наружу непрестанно шарящий в поисках пищи язык; они волочили по грязи гипертрофированные половые органы, непрестанно ищущие партнёров. Они жрали, жирели, спаривались и плодились. А мы их кормили. А если забывали покормить, или еды не хватало, они ели друг друга.

Когда напарник наконец справился с параличом и медленно повернул ко мне голову, я ударил его промеж глаз тяжёлым металлическим бидоном. Настолько сильно, чтобы череп хрустнул и выпустил из своей клетки на волю запах крови и мозга. Скатившись по ступеням вниз, тело здорово переломалось, а мясо отбилось. Труп пару раз застревал на ступенях во время падения. Мне пришлось спуститься и подтолкнуть его, пока он не упал в гущу жадных голодных разинутых пастей и не исчез под копошащейся живой грудой.