Александр Плотников – Суровые галсы (страница 57)

— Да ты весь горишь, сынок. Придется тебе остаться дома. Сейчас пошлю Веру вызвать «Скорую помощь», приедут врачи и решат, что с тобой делать. А мы выйдем на тоню без тебя. Как-нибудь обойдемся. Собирайся, Митяй.

Машина «Скорой помощи» приехала, когда рыбаки ушли на причал. Снова измерив температуру и расспросив Пашку, фельдшерица сказала:

— Похоже на острое пищевое отравление. Придется вам поехать с нами. Сделаем промывание желудка, проведем исследование.

— Я тебя навещу в больнице, Павлик, — сказала Вероника, скромно стоявшая в сторонке.

Только уже к полудню Пашкино здоровье пришло в норму. Прекратились боли в животе, унялся жар, потому оставлять его в стационаре не стали. Выписали бюллетень на три дня и отпустили домой.

Прямо из больницы Пашка махнул в колхозную гавань, но «Перуна» возле стенки не было.

— Еще чуть свет Егорыч отдал чалку, — сказал дежурный швартовщик.

От обиды заныло Пашкино сердце, но делать было нечего, пришлось возвращаться на Подгорную улицу. Остаток дня провалялся в постели, дочитал «Острова в океане» Эрнеста Хемингуэя. До чего же здорово пишет он про море, а ведь моряком стал по случаю. Хотя рыбаком он всю жизнь был непревзойденным, а рыбак, как говорится, трижды моряк.

Вечером в дверь легонько постучали. На пороге стояла запыхавшаяся Вероника.

— Я сегодня на занятия в техникум не пошла, чтобы тебя в неотложке навестить, — выпалила девушка. — Прибежала туда, а тебя уже след простыл. Ну как ты себя чувствуешь?

— Чувствую себя симулянтом и лодырем. Другие работают, я же тут бока пролеживаю.

— На твой век работы хватит, Паша. Ведь тебе взаправду плохо было. Еще хорошо, что все хорошо закончилось.

— Чего хорошего, теперь до тех пор, пока наши не вернутся с уловом, придется баклуши бить.

— А ты к новому занятию в кружке подготовься.

— Кого теперь, в путину, из комсомольцев соберешь?

— Но не все же на лове. Засольщицы на берегу, девчата из конторы. Ну я, к примеру, тоже приду.

— С вами не кружок политграмоты — курсы кройки и шитья надо проводить.

— Плохо ты, Паша, о наших девчатах думаешь! Вот соберем мы когда-нибудь женскую рыболовецкую бригаду, всем вам, мужчинам, носы утрем!

— Мне, может, и утрете, а вот до носа папани твоего и других старых бригадиров не дотянетесь.

— Цыплят по осени считают! Только не один ты, руководство колхозное наши задумки тоже всерьез не принимает.

— С вашими маникюрами только невода тягать!

— Как же во время войны женщины одни в море рыбачили? Вот мама моя пятнадцати лет в матросы на сейнер пошла.

— То в войну. Тогда все для победы делалось, ни сил, ни здоровья не жалели. Да и люди другими были, не то что теперь.

— Неправда твоя, Павел! — разгорячилась Вероника. — Те люди нам бабушками и дедушками, матерями и отцами приходятся. Разве мы с тобой из другого теста замешены? Или не наши ровесники БАМ построили, нефть на Крайнем Севере добывают?

— Сдаюсь, сдаюсь, убедила! — шутливо поднял руки Пашка. — Пожалуй, с девчоночьей бригадой ты через край хватила, а вот комсомольско-молодежную в нашем колхозе собрать бы не мешало.

— И об этом на правлении был разговор. Не поддержали, боятся: и план завалим, и снасти загубим. Да и подходящей кандидатуры в бригадиры не нашлось.

— Как так не нашлось? А Игнаха Шкерин? Он же потомственный рыбак.

— Игнаха только прошлой осенью со службы пришел, начальство к нему не успело приглядеться. Да и бригада, в которой он работает, закоренелая середняческая. С грехом пополам план дают.

— Значит, просто не повезло парню.

Пашка говорил, а сам боковым зрением поглядывал на Веронику. Никакая она не сухопарая, просто худенькая, не оформилась еще в настоящую девушку. А на лицо даже приятная, зря только веснушки запудривает, они ей очень идут. Дурак Митяй, с гулящими бабенками валандается, а счастья своего под носом не видит.

«Перун» возвратился к причалу к вечеру третьего дня. Пашка принял у Митяя чалку. Заглянул в трюм, рыбы в нем было маловато.

— На разведку мы пока ходили, — угадав его разочарование, сказал Егорыч. — Настоящие уловы еще впереди. Завтра приведем в порядок невод, послезавтра снова на тоню выйдем. Есть у меня одно заветное местечко, должна там быть хорошая рыба, самое ей время на жировку туда идти.

Домой Пашка возвращался вместе с Митяем.

— Обмыть первый улов сам бог велел, — потирая руки, улыбнулся тот. — Давай-ка завернем к монопольке.

— Откуда у тебя деньги? — удивился Пашка. До получки у них оставалась десятка на пропитание. — Взаймы у кого-то взял?

— Бригадир наш с голоду пропасть не даст. Будешь его слушать, и у тебя в кармане кой-чего заведется. На-ка держи четвертную в общий котел. Не все же нам на каше да консервах сидеть.

Больше он ничего не сказал, хотя долго еще расспрашивал его заподозривший неладное Пашка. За ужином Митяй в одиночку осушил поллитровку, пьянея с каждой рюмкой.

Заглянула было к ним в комнату Вероника, но, увидев осоловевшего Митяя, только осуждающе покачала головой:

— Опять за свое принялся… Верно говорят, что горбатого могила исправит.

— На свои собственные пью! — вызверился на нее тот, но девушка повернулась и ушла. Через тонкую стенку Пашка слышал, как она что-то громко выговаривала отцу, наверно, корила его за то, что не может совладать с непутевым членом бригады. Егорыч отвечал ей виноватым тоном, однако смысла их разговора нельзя было понять.

Покуражившись, как всегда в пьяном виде, над трезвым своим товарищем, Митяй прямо в одежде повалился на койку и захрапел. Утром Пашка с первого раза не сумел его разбудить, а потом долго лил во дворе из шланга холодную воду на Митяеву взлохмаченную голову, пока окончательно не привел земляка в чувство.

Глава седьмая

Едва лишь «Перун» вышел из портового ковша, Егорыч предупредил Пашку:

— Теперь — ша! Чтоб ни одного лишнего слова. В море говорю только я. Все вопросы после, на берегу.

Порт покинули в сумерках. Над головами постепенно густела синь неба, от горизонта к зениту проклевывались на нем робкие звезды. В школе Пашка налегал на астрономию. Понимал, что звездное небо — азбука моряков. Теперь он без труда узнавал знакомые созвездия. Вот появилась Кассиопея, чуть левее открылся Лебедь, а прямо по курсу фелюги тлеющим окурком затеплилась Полярная звезда. Пашка еще раньше заприметил, что небо здесь, на юге, темнее и выше, чем в Малиновке, а звезды крупнее и ярче.

Резкий перестук мотора распугивал ночную тишину. Море было спокойным и лениво колыхалось под килем «Перуна». Луна, холодная и величавая, вынырнула из воды и заливала все вокруг призрачным колеблющимся светом. Как застывшая кильватерная струя неведомого корабля, блестела на поверхности моря лунная дорожка. Необычная красота поразила Пашкино и без того воспаленное воображение. Чтобы увидеть это, стоило проехать за полторы тысячи верст.

Митяй, ежась и позевывая, потолкался около Пашки, потом завалился на сетях в трюмной выгородке. Скубко тоже подремывал возле своего дизелька. Но Пашке было не до сна. Разве мог он проспать такую красоту.

Ночное море жило своей, загадочной для Пашки жизнью. То раздавался глухой плеск и сопение, то вскрикивала где-то птица, то вдруг на поверхности воды всплывало яркое пятно, будто высыпали горячие угли.

Сзади Пашки стоял на руле сам Егорыч. Переминался с ноги на ногу, негромко покашливал. В блеклом свете поднятого на мачте фонаря щетинилась от инея его брезентовая куртка. Днем пока было тепло, а вот ночи становились все прохладней.

Пашка перебрался поближе к бригадиру.

— Чтой-то тебе, Павел, не спится? — спросил тот. — Укладывайся возле Митяя, теплее будет спина к спине…

— Чего-то не хочется, — сказал Пашка.

— А ты спи через не хочу. До места еще долго шлепать, — сказал Егорыч, пошевелил рулевым колесом и вновь обернулся к Пашке:

— Тоскуешь небось по дому?

— Не успел еще соскучиться.

— Смотря кого дома оставил. Иногда на другой день обратно манит.

Пашка ничего не ответил бригадиру. Лишь под сердце кольнула острая жалость к матери: как она там? Ведь осталась одна-одинешенька. «Ничего, — подумал он. — Малость обживусь, напишу — пусть ко мне переезжает…»

— На меня не равняйся, — продолжал говорить бригадир. — Мне спать по должности не полагается. Вот встанем возле бережка на дневку, тогда и высплюсь. Мне не привыкать, всю жизнь по-совиному живу.

Пашка все так же молча стоял у него за спиной. Егорыч повертел головой и предложил:

— Коли спать не тянет, бери руль. Я малость отдохну. Ноги затекли. Старею. Видно, пора в весовщики на бережок перебираться.

Трепетными руками взялся Пашка за отполированные мозолями рукоятки штурвала. Его волнение передавалось фелюге, и та прытко рыскнула в сторону.

— Ровнее перекладывай руль, Павел, — подсказал Егорыч. — Следи за курсом, держи на румбе пятнадцать градусов.

«Есть держать на румбе пятнадцать градусов!» — хотелось молодецки гаркнуть Пашке, но побоялся разбудить Митяя, сдержался и ответил вполголоса:

— Хорошо.

До рези в глазах он вглядывался в желтый пятачок компаса, стараясь уловить каждое шевеление магнитной стрелки.