Александр Плотников – Суровые галсы (страница 28)
Подступила вторая лихолетняя осень. Холодная и голодная. Спасала только картошка. Мать сумела припрятать несколько мешков. Раздобыла где-то глечик соли, заквасила в одном бочонке огурчики с зелеными баклажанами.
Их мало-мальское благополучие рухнуло в одночасье. На рассвете в ближнем огороде занялась стрельба. «Трах-трах!» — трещали ружейные выстрелы. Потом во дворе заскрипел снег под многими сапогами, в дверь требовательно заколотили.
Испуганная мать, прикрыв исподницу шалью, побежала открывать, и в избу гурьбой ввалились угрюмый староста Мефодий, следом полицай Тургучинов со своей командой. Голова одного из парней в мышастых немецких шинелях была перевязана, из-под шапки торчал свежий бинт.
— Не к тебе ли, жинка, партизанский кавалер наведывался? — пойдя в передний угол, с нехорошей улыбкой спросил Тургучинов.
— Не понимаю, что такое вы говорите, пан начальник… — растерянно произнесла мать.
— Не понимаешь? Вот и мы сообразить не можем, почему весь твой садок его следами исполосован. И твои чоботки навстречу ему от крыльца наследили.
— Бегала до витру…
— Твой ветер вон ему, — кивнул на забинтованного полицая, — едва чердак не продырявил… Грицко, обыщите с Панкратом избу, а ты, Павло, пошарь с остальными на подворье.
Подняв крышку старого, обитого железными полосками сундука, двое стали выбрасывать на пол его содержимое: старые платья, облезлую свитку, плетенные из разноцветных лоскутков коврики.
— Нашли! Нашли! — послышался вдруг из сеней ликующий вопль. Порог перепрыгнул Павло, держа в руках советский автомат. — В сараюшке под крышей был спрятан!
— Вот, значит, какие дела! — удивленно крякнул староста Мефодий.
— Самое бандитское гнездо разворошили, — довольно потер ладони Тургучинов. — Ну, что теперь скажешь, вражья жинка?
— Не знаю, ничего не знаю… — залилась слезами мать.
— Це моя зброя! — выбежал вперед Алесь. — Я його торик у гаю знайшов!
— В прошлом году, в роще… — насмешливо повторил его слова по-русски Тургучинов, осматривая оружие. — Да он только что с завода, блестит! Совсем недавно на парашюте в ту рощу спустился.
— Нет же, дядько полицай, я правду говорю! — в отчаянии хватал его за полу мальчишка.
— Уберите пащенка! — отшвырнул его Тургучинов. — Ну что ж, одевайся, пани большевичка, — сказал совсем растерявшейся матери. — Слишком важная ты птица, не по нашим зубам, пусть волостные тобой занимаются.
В тот же день мать увезли в Емильчино, не позволив даже проститься с Алесем. А назавтра, положив в котомку несколько вареных картофелин, подался в ту же сторону и он сам.
— Тетичку, не знаете, где тут полиция? — спросил мальчик закутанную в платок бабенку.
— Тю тебе! — испуганно отшатнулась прохожая и припустила от него бегом.
Все-таки он нашел это страшное учреждение, разместившееся в каменном здании бывшего государственного банка, подвалы которого с обитыми железом дверями служили теперь вовсе не для хранения денег.
— Прочь отсюдова, цуцик! — заорал на него дежуривший возле крыльца часовой. — Уходи побыстрей, — добавил, понизив голос, — если не хочешь, чтоб тебя вместе с маткой к стенке поставили.
Отирая рукавом мокрые щеки, мальчик поплелся куда глаза глядят. Когда обмякли и не пошли дальше ноги, сел на лавку возле чьих-то ворот. Долго маячила там его застывшая в одной позе маленькая фигурка. Думал Алесь о том, что не простит ему батько мамкиной погибели, да и самому на всю жизнь будут укором ее расширившиеся от ужаса, ничего не понимающие глаза. Почти окоченев, решил не возвращаться обратно в Баштанивку, в опустевшую хату, слишком жутко будет там ему одному. Пойдет он лучше туда, на восток, куда отступили красноармейцы, дойдет до самого фронта, отыщет батьку и честно повинится перед ним…
Глава восемнадцатая
ЧУЖОГО ГОРЯ НЕ БЫВАЕТ
Такого разлада давно не случалось в экипаже «Волгаря». Дулись друг на дружку, выясняя, кто же так обидел юнгу, что не стерпел мальчишка и убежал.
— Это ты его затюкала, — упрекала Дуню Гультяеву Анна Помешкина. — Ботинки почисти! Руки вымой! Ложку держи так, а не эдак! Не ковыряй в носу! Что он, барчонок какой-нибудь?!
— Зато вы с Рухловой затютькали хлопца, в пеленки готовы были его заворачивать. Своих пора иметь.
— И заимею, когда захочу. Тебя не спрошусь.
— Может, здешние его приятели что-то знают? — сказала Ганя Воловик, во всех конфликтах неизменно державшая нейтралитет.
Разыскали лопоухого веснушчатого Кешку, мальчугана лет четырнадцати, сына бербазовской поварихи.
— Мы с Леськой давно раздружились, — опустив плутоватые глаза и ковыряя землю большим пальцем ноги, заявил тот.
— Поссорились, значит? А кто же ему сухари с камбуза таскал? — застала его вопросом врасплох сметливая Рухлова.
— Так он сам просил… — растерянно промямлил Кешка.
— Давай выкладывай все начистоту, а то отведем тебя к матери. У нее, мы знаем, рука тяжелая, она с тобой и за сухари краденые, и за беглого дружка рассчитается! — пригрозила Дуня.
— К партизанам своим обратно он ушел. Меня с собой звал, только мне мамку стало жалко.
— На чем же он через залив переплывать собрался?
— Не, по земле подался. Хочет до Ростова доехать, а там пешком до фронта дойти. Он воевать хочет, а не в школе учиться. У него в партизанском отряде автомат был.
— Давно он в бега ударился?
— Вчерась утром. Как только вы в море отчалили…
Антонина кинулась к командиру отряда.
— Нажили себе хлопот, — сердито сказал Чернышев. — Разжалобили вы меня тогда своими ахами и охами, теперь вот возись с этим сопливым дезертиром.
— Так он же не с фронта убежал, товарищ капитан-лейтенант, а, наоборот, к фронту!
— Откуда вы знаете? Что он у вас на берегу делал?
— К школе готовился. Рухлова его по математике и русскому натаскивала. Во время приборок он с нами работал, без нас на камбузе помогал…
— Заняться путным ему было нечем, кроме как метелкой махать и картошку чистить, вот и задурил мальчишка от скуки.
— Мы его еще флажному семафору учили. Я ему даже на руле постоять разрешала, когда от причала к причалу переходили.
— Ладно, позвоним железнодорожным комендантам на линии, передадим на береговые посты, если увидят — завернут обратно. Он не переоделся?
— Дружок его, Кешка, говорит, что в матросском пошел.
— Тем лучше, приметнее будет. С механизмами у вас все в порядке? — перешел он на дела. — Взрывы ничего не повредили?
— Флагманский механик вместе с Гультяевой проверяли, повреждений не нашли. Мы от мин далеко стояли, кабельтовых в четырех-пяти.
— Не забудьте нарисовать на рубке кружок с тройкой внутри. Три мины — почин хороший.
— Нарисуем, товарищ капитан-лейтенант!
В кубрике Антонина рассказала девчатам о разговоре с командиром отряда.
— Неужто он нашего Алесика дезертиром обозвал? — воскликнула Вера Рухлова.
— А ты как думала? — усмехнулась Гультяева. — Его зачислили в списки нашего экипажа как военнослужащего. Поймают и разжалуют из юнг.
— И чего ему взбрело в голову, непутевому? — вздохнула Анна Помешкина. Мысленно она пожелала беглецу удачи, пускай уж лучше проберется обратно через линию фронта, чем переживать позорище, когда станут снимать с него морскую форму.
— Тонча… то есть, товарищ старшина второй статьи, — обратилась она к Шестопал. — Позволь нам с Верой в госпиталь сходить, нашего летчика попроведать.
— Он вам что, сват или брат?
— Ну, не брат, дак што… Я его, бездыханного, на своих руках держала…
— Хорошо, идите. Только чтобы к ужину были на месте.
Режим в здешнем госпитале был много проще, чем тот, с которым приходилось бороться Рухловой в Горьком. Забор сада в нескольких местах продырявлен, по аллеям гуляли и сидели на скамейках выздоравливающие.
— Здравствуйте, сударочки, красавицы волгарочки! — услышали они чей-то медовый голос. Навстречу им, запахивая линялый халат, торопился старый знакомый — плотник Саломатин.
— Здравствуй, коли не шутишь, — грубовато ответила ему Анна, которой не хотелось задерживаться.
— Какие уж тут шутки, когда осколок в желудке! К кому вы в гости, ежели не секрет? Что-то на туточных харчах я ваших сестер не примечал.
— К тебе, кавалер, к кому же еще!