Александр Плотников – Суровые галсы (страница 21)
В тридцать шестом году произошло еще одно, внешне не примечательное, событие, снова круто повернувшее ее судьбу. Приехал в Клетню недавний воспитанник детского дома Семен Пошивайлов. Одет был он в широчайшие брюки клеш, черный бушлат, а на голове красовалась морская фуражка с желтой кокардой.
Выяснилось, что закончил бывший Семка-гультяй ремесленное училище в Сталинграде и теперь плавал по Волге на речном пароходе.
— А ты откуда здесь взялась, Марья-краса — русая коса? — спросил он зардевшуюся Тамару. — Неужто монашкина дочка такой ладной стала? — обратился к толпящимся рядом мальчишкам.
— Она самая! — дружно подтвердили они.
Было лестно слушать эти слова, и она поглядывала украдкой на понравившегося ей парня. Да и сам бравый речник, похоже, не случайно обратил на нее внимание. Все оставшиеся его отпускные вечера провели вместе.
— Послушай, Сема, — спросила она как-то. — Я же в следующем году семилетку кончаю. А что, если я тоже в Сталинград приеду?
— Нет, девчонок в нашу ремеслуху не берут, — покрутил головой Семен.
— Меня возьмут! — уверенно заявила Тамара.
И в самом деле добилась чего хотела. Подсобило время, на слуху были тогда лозунги: «Женщины на трактор!», «Женщины на автомобиль!», «Женщины на самолет!»
В навигацию тридцать девятого года Тамара Чесалина вышла штурвальной старого колесного парохода «Конармеец», до революции принадлежавшего компании «Самолет». Только для Тамары волжский патриарх стал домом родным не только в переносном, но и в самом прямом смысле: на «Конармейце» она плавала вместе с мужем Семеном Марковичем Пошивайловым. И хотя по штату был он механиком, молодую жену прозвали в экипаже «матерью-боцманшей».
А получилось это так. Когда новая штурвальная приехала в Аракинский затон, где стояло судно, то при виде его сначала даже опешила. Брезгливо ступила на заляпанную чем попало склизкую сходню, поднялась на поржавевшую железную палубу с остатками букового настила.
— Братва, к нам мадам! — крикнул кому-то парень в дырявой ватной телогрейке.
— Не мадам, а товарищ штурвальная! — спокойно, с достоинством ответила девушка.
Ее проводили к капитану. В большой, но неуютной каюте, свет в которую едва проникал через растресканные стекла иллюминаторов, сидел мрачноватый мужик средних лет с рыжей клочковатой бороденкой.
— Аникеев, — хмуро буркнул он, едва дослушав ее представление. И огорошил следующими вопросами: — Куришь? Водку пьешь?
— Что вы, товарищ капитан!
— Научим, — состроил подобие улыбки он. Потом, увидев ее вытянувшееся лицо, добавил: — Без этого на нашем лапте враз ревматизм или еще какую холеру подхватишь. По всем щелям мокрит… И еще тебя попрошу, — скабрезно прищурился капитан, — придерживай подол. Смуту среди моих мужиков не заводи…
Обиженная, едва сдерживая подступающие слезы, ушла Тамара в отведенную ей тесную клетушку. Полдня отмывала ее палубу и стенки, чинила порванную проволочную койку. И долго не могла ночью уснуть, слыша неподалеку за перегородкой смачные мужские матюги. Там резались в карты. Мысленно кляла капитана Аникеева и за грязюку на пароходе, и за то, что распустил команду.
Несколько дней она присматривалась к анархистским судовым порядкам. И наконец не выдержала. Встала чуть свет, взяла метлу и шкрябку, отскоблила до чистого дерева сходню, в следующий раз принялась драить загаженную палубу. А матросы и кочегары похаживали вокруг нее, руки в брюки, и подъелдыкивали:
— Давай-давай, шуруй, мать-боцманша!
— Чего дуришь? — спросил мрачно капитан. — Иль не видишь, что нашу калошу на слом пора сдавать? Машина сипит, как чахоточная, рулевое устройство еле дышит. Лично я тут больше не ходок. Заявление подал в пароходство…
Вместо Аникеева пришел новый капитан Валерий Иванович Суслин, с виду парнишка комсомольского возраста, малого росточка, щупленький, с глубоко запрятанными в глазницы очами и острым носиком. Ему с ходу прижвачили прозвище Суслик.
Капитан походил маленько, поприглядывался и неожиданно показал коготки и зубки. Объявил взыскания и предупредил картежников, приказал матросам каждое утро выходить на приборку палубы и судовых помещений. Не дрогнув, подписал несколько заявлений об уходе. Не стал уговаривать даже механика, проплававшего на «Конармейце» больше десяти лет. Вот тогда-то и пришел на освободившееся место Сеня Пошивайлов.
Тамаре одной из немногих были по душе перемены на судне. Теперь весь экипаж дружно приводил ветерана в порядок. Скребли, красили, стеклили. Перестала надсадно хрипеть паровая машина, заменили штуртросы и штанги рулевого устройства. Новый механик, сам по локоть в масле и копоти, не давал прохлаждаться машинной команде. Похоже, он и штурвальную в упор не замечал. А у нее слезы закипали от обиды.
В конце мая подлатанный и прихорошенный пароход вышел из затона, встал под бункеровку возле угольного причала Горьковского порта.
И в первом же рейсе, из Горького в Казань, когда Тамара, отстояв смену на руле, выбралась отдохнуть на залитую солнцем палубу, ее разыскал там Семен. Он был одет не в обычный свой серо-бурый комбинезон, а в наглаженные чесучовые брюки и шелковую рубашку.
— Знаешь что, мать, — безо всяких предисловий начал он. — Ухаживать мне за тобой некогда, а люба ты мне давно, сама знаешь. В общем, давай поженимся, и дело с концом!
Будто обваренная кипятком, Тамара вытаращила глаза и не знала: реветь ей или смеяться. Свадьбу справили в одном из фанерных пристанских буфетов Казани, шафером был сам капитан Суслин.
— Поднимаю тост за тебя, Тамара Ивановна, за то, чтобы не обделила тебя жизнь человеческим счастьем! — сказал он и отхлебнул глоток шампанского. Впервые видела такое команда, был капитан принципиальным трезвенником.
Тамара перенесла свои пожитки в каюту механика, которая стала их первой семейной квартирой.
Семен берег молодую жену, нежил и баловал, разве что пылинки с нее не сдувал. А в канун навигации сорок первого года повез на Кавказ в теплый город Сочи. Сняли там каморку на улочке со славным названием Земляничная возле самого моря. В темноте слушали завистливые вздохи прибоя, вдыхали терпкий ядреный воздух, настоянный на прели и рыбьей чешуе. Вставали чуть свет, чтобы встретить восход солнца, дивились на зеленые пальмы и яркие цветы на клумбах, вспоминали про то, что дома, в Поволжье, еще хрумкает наст, метет поземка и спит под ледовым одеялом их кормилица — Волга.
22 июня застало их на переходе возле Камышина. Утром капитан Суслин, небритый, одетый кое-как, ворвался в ходовую рубку.
— Без объявления напали… зверье проклятое… — метался он из угла в угол.
— Чего стряслось, Валерий Иванович? — удивленно спросила штурвальная.
— Война, Тамара Ивановна… Германия перешла нашу границу… Внимательнее на руле! Куда на бакен претесь? — грубо прикрикнул он на нее. Снова метнулся в угол. — Ну они еще кровавыми слезами заплачут… только бы успеть… надо успеть…
Тамара не умом, а сердцем осознала смысл его слов. Что-то ужасное, как кошмар в нездоровом сне, нахлынуло вдруг, глаза перестали видеть, а руки слушаться.
— Чего вы тут колбасите? — рявкнул капитан возле ее уха. — Пустите, я сам поведу пароход!
Когда возвратились обратно в Горький, вслед за Суслиным отправились в военный комиссариат остальные молодые мужики. «Конармейца» временно поставили на прикол.
— Едем в Мозырь на Пинскую военную флотилию! — довольно потирая руки, рассказывал жене взбудораженный Семен. — Представляешь, все в одном эшелоне! И Валерий Иванович с нами!
— Чему радуешься, Сеня? Будто не на войну собрался, а в Сочи, на Земляничную улицу…
— Ну не куксись, ладушка моя! Ничего со мной не станется, мне цыганка сто лет нагадала! Слушай, у нас с тобой целые сутки в запасе, давай-ка соберись, причешись и пошли в загс. А то, почитай, два года мужем и женой живем, а до сих пор с разными фамилиями.
— Не до того теперь, милый… Давай лучше простимся как следует… Кто знает, доведется ли еще свидеться на этом свете…
Сказала, будто накаркала. В начале осени главный старшина Семен Маркович Пошивайлов пал смертью храбрых под городом Киевом. Так сообщил Тамаре на клочке бумаги, свернутом фронтовым треугольничком, младший лейтенант Валерий Иванович Суслин. А ее ответное горестное письмо бывшему капитану, долгонько проблукав где-то, воротилось назад с пометкой: «За невозможностью доставить адресату».
Многое ей пришлось вынести за две первые военные навигации. Тонула в холодной осенней реке, сначала на разбомбленном фашистскими самолетами «Конармейце», после на разорванном миной баркасе «Разинец», лечила в камышинском госпитале перебитую осколками руку. Но все это по силе душевных мук не шло в сравнение с тем, что пережила в сентябре, когда узнала о гибели мужа…
Глава четырнадцатая
ВЕДЬМЫ ТОЖЕ БЫВАЮТ ХОРОШЕНЬКИМИ
Снова не спал по ночам Ейский порт. Гудели на малых оборотах моторы автомашин, прогибались под шагами множества людей жидкие доски временных причалов. Катера Азовской военной флотилии грузили на свои палубы подкрепления для частей 9-й армии, правый фланг которой находился возле Курчанского лимана.
Только «Волгарь» в этих перевозках опять не задействовали.
— Я предлагаю вынести на комсомольское собрание вопрос о нашем боевом использовании, — горячилась Дуня Гультяева. — Принять решение и передать его в штаб дивизиона! Разве вы не видите, что они нас за боевой корабль всерьез не считают? Не знаю, как кого, а меня лично это оскорбляет!