Александр Плахотин – Тень Скорпиона (страница 2)
По молодости староста, будучи первым женихом, не раз был отвергнут капризной красавицей.
В тот день привязанная вожжами к столу для рубки мяса Мийяра не смогла отвергнуть бывшего ухажера…
В присутствии ее сына всем двором сильничали ее до самого рассвета…
А через неделю, когда заплаканная Ули с доверенными людишками уехала к тетке, сгорел дом старшины.
Разом вспыхнул он средь бела дня на глазах у доброй половины деревни. В огне сгорел живьем Лантан и кое-кто из дворовых.
«Покарал мужика Господь. Хороший был человек. Ну да хоть погулял напослед».
Но уже вскоре порешили селяне, что не гнев Божий убил старосту. Кто заметил первым, уже никто и не помнил, но начал у Мийяры расти горб.
Дакки на вечерних посиделках доказывала товаркам: «Нечисть она. На спине ее — это ж знак Отродья. Ибо те, кто заключает с ним договор, кто берется колдовать от имени Нечистого, печать его носят».
Призадумавшись, крестьянки начали вспоминать, что еще до того, как Мийяру забрал вельможа, было в ней что-то этакое… Вспомнилось, как угадала она неурожай, а однажды предсказала надвигающуюся зимнюю бурю, что унесла несколько жизней. Да и прабабка Мийяры в свое время подшептывала наговоры и слыла сильной знахаркой.
«Верно, от бабки, упокой ее душу, — шепелявила Дакки, — и перешел к девке дар».
Рассудив между собой, бабы с мужиками в который раз пришли к дому Мийяры предложить ей уехать по-хорошему.
Крестясь, отступили люди при виде былой красавицы, поразившись, как постарела она всего за несколько дней.
Как ни странно, горбунья согласилась сразу, попросив только выстроить ей в соседнем лесу хоть какой-нибудь домишко, чтобы жить там. Почесав затылки, селяне согласились.
Прошла еще пара лет, и в лесной дом втайне друг от друга стали наведываться деревенские девки и бабы…
— Ну, принесла, что ли? — Ведьма вышла навстречу молодой крестьянке. Та робко протянула навстречу кулечек, не смея поднять глаза.
— Да не бойся, дурочка, — беззлобно усмехнулась Мийяра, разворачивая тряпицу, — все ли здесь?
— Все, как велено было. И волос его, и нитка с рубахи, и еще что нужно…
— Вижу, вижу. — Ведунья прошаркала к грубо сколоченному столу, аккуратно выложив принесенное на широкую глиняную мису. — Ну-ка, поди сюда, — поманила она гостью.
Холостячка осторожно приблизилась к столу и даже не успела сообразить, что к чему, когда ведьма, ловко подхватив ее руку, легонько полоснула маленьким ножом по ребру тонкой ладони. Черные тягучие капли одна за другой бесшумно упали на блюдо рядом с принесенными вещичками.
— Ты, милая, иди потихоньку… — Не оглядываясь на гостью, отложив в сторону окровавленный нож, старуха начала развязывать кошель с травами, — нечего тебе здесь больше делать.
— Локо! — В дверях появился длинный сухопарый парень. — Проводи до околицы, а то заплутает впотьмах. Да не шали! — повысила она голос на сына. — Знаю я тебя!
Девушка, то и дело кланяясь, попятилась наружу, зажимая ранку и косясь на ухмыляющегося провожатого. Сейчас больше всего она жаждала вернуться домой и чтобы
Локо шел чуть сзади — на узкой тропинке можно было идти только друг за другом. Селянка спешила, поглядывая на темнеющее из-за плотно стоящих деревьев небо. Загорелись первые звезды, те, что неотступно следуют за Младшей Сестрой, как верные рабы за своей госпожой.
Тропинка вывела на широкую лесную дорогу, и молодые люди пошли рядом.
— А что же, по-другому никак нельзя было? — наконец решился спросить парень. Ничего не ответив, девушка лишь ускорила шаг.
— Куда так спешить, Аргия? Сегодня тепло, вечер еще не кончился.
— Откуда вы знаете мое имя? — не останавливаясь, оглянулась девушка. Если бы она не отвернулась от стежки, то…
Обутая в короткий старенький сапожок ножка Аргии споткнулась о выбоину дороги. Ловко поймав девку, Локо тесно прижал ее к себе.
— Не надо благодарить, — широко ухмыльнулся юноша и быстро чмокнул ее в губы.
— Что вы… ты делаешь?
— Ой-ой, только не надо, а? Уж я-то знаю, что тебя привело сюда, — еще шире ухмыльнулся парень, слегка ткнув пальцем в ее живот. —
Аргия сжалась, не смея не то что слово сказать, пошевелиться не могла — так сковал ее страх.
— Вот и умница, вот и славненько… — прошептал Локо, снова целуя ее, — не надо кричать, не надо бояться… — между тем пробуя ее грудь.
— Оставил бы ты ее,
Локо, не выпуская задыхающуюся от страха добычу, обернулся через плечо. Сзади, всего в шаге, заложа руки за спину, стоял Инвар.
— Тебе-то чего? — огрызнулся старший. — Или боишься, что тебя не позовут, забудут?
— Дурак ты, братец, — устало качнул головой младший. — Она, может, и не додумается, а мамка да тетки ее вмиг плод тебе припишут.
— А она у нас никому не скажет, — хищно оскалился сильник, не желая расставаться с добычей. — Ведь ты никому не скажешь, ведь так, а? — тряханул он ее, схватив за горло.
Инвар снова покачал головой и, неожиданно широко шагнув, резко выбросил вперед руку, — даже не ударив, а просто прикоснулся пальцами к шее скудоумного брата. Как раз под мочку уха.
Старший, как был с выпученными глазами и приоткрытым для ругани ртом, так и замер.
— Тебе туда, — освободив девушку от объятий живой статуи, указал рукой Инвар. — Да смотри, языком не трепи, а то отсохнет. Уж это у меня лучше всего получается.
Сглатывая слезы, Аргия отступила назад, взглянула мельком на застывшего на месте
Когда топот быстрых ног стих, Инвар осторожно вынул иглу из шеи Локо.
«А ведь купился! — усмехнулся младший сын ведуньи, пряча тоненький стержень вместе со склянкой
Северный ветер принес в долину свежесть. По утреннему холодку на гнедом красавце жеребце к Вире выехал высокий широкоплечий мужчина. Если бы не длинный меч, выглядывающий из-под черного плаща, его можно было бы принять за священника, странствующего по запутанным дорогам грани, проповедуя и обращая язычников в истинную веру с именем Единого на клинке. Не был он и тем, кого называют бор-От[1]. Ему было еще далеко до мастера боя, да странник никогда и не стремился им стать.
Прошедшую ночь он провел в седле, но, несмотря на опыт подобных ночевок, сейчас ему больше всего хотелось вытянуться на свежих простынях поверх мягкой постели и забыться до тех пор, пока священное светило не разбудит на следующий день.
— Потерпи немного, Гнедыш, и тебе воздастся. — Мужчина успокаивающе провел рукой меж ушами жеребца. — Надеюсь, как и мне, — усмехнулся он, слегка тронув уставшего коня, направляя его к завидневшейся из-за холма деревне.
Фыркнув, конь, мерно переступая копытами, поплелся в сторону изб.
Едва они поравнялись с первым домом, навстречу вышел дородный селянин с косой на плече.
— Не поздновато ли для косьбы? — Всадник остановил гнедого, сверху рассматривая крестьянина. — Роса уже сошла, только косу испортишь.
— А что делать, мой господин, — остановился крестьянин, смахивая со лба выступивший пот, — поздно или рано, а косить-то надо. Скотинка ведь зимой голодной сидеть никак не может. Жрать ей, понимаешь, давай, а то молока вовсе не буде, а глядишь, и того хуже — отела. А вот про «косу спортишь», здесь вы правду казали, да уж поделать нечего. Всю ночь с мужиками Аргию, девку соседскую, по лесу искали да вот только-только на огородах нашли. Страсти… Не приведи, Ушедший!
— Может, миловаться бегала? — улыбнулся всадник, — дело-то молодое!
— Да не кажи, господин… если б с парнем каким была, энто одно, конечно, а здесь… — почесал в затылке мужик, воровато оглядываясь, — дело-то нечистое.
— Нечистое? — чужестранец с трудом подавил зевоту.
— А как же иначе?! — селянин в сердцах бросил косу наземь. — Мы нашли ее на грядках помидоров всю в крови, еле дышащую!
— Может, ей просто плохо стало, а кровь из порезов… — еле сдерживаясь, чтобы не заснуть прямо в седле, выговорил мужчина.
— Но ведь кровь шла… — селянин перешел на шепот, — …кровь шла у нее из… ну, между ног.
— Наверное, просто выкидыш…
— Выкинул?! Кого выкинул? Зачем? — замотал головой почтенный отец семейства.
— Выкидыш, отторжение плода… — Видя полное непонимание, пришелец в который раз возмечтал о мягкой желанной постели. — Бывают случаи, когда беременная женщина не может выносить ребенка и… теряет его.
— Не, это не так все… — бросив размышлять, поднял свою косу мужик. — Как она может быть брюхатой, если даже не замужем? Это вы, господин, меня разыгрываете! Вы уж меня звиняйте, но мне давно пора, — махнул рукой на прощанье деревенщина, — насмешили вы меня, честное слово!
— Конечно… конечно… — наконец тронул коня один из Круга Двенадцати, мастер Скорпо, или в миру — Девин Каяс, сын Докорпа.
Первый попавшийся мальчишка указал магу общинный дом, и после короткого торга и выдачи старосте задатка Каяс наконец вытянулся на долгожданной постели.
Разгоняя густой полог недолгого сна, в комнату ворвался негодующий гомон толпы.
— Деревня дворов пятьдесят, а шуму на целый Гольлор в ярмарочный день! — с досадой открыл глаза Скорпо, прислушиваясь к шуму.