Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Позывной «Констебль» (страница 7)

Быт в Молькино был максимально отягощен для того, чтобы все плюшевые романтики и случайные туристы отсеялись еще на этом этапе. Помимо этого, с первого дня на нас стали оказывать психологическое воздействие, проверяя на стрессоустойчивость и способность проживать жесткие обломы. Утром в палатку приходил «Командир дня», рассказывал какую-нибудь страшную историю про тех, кто недавно уехал «за ленточку», на передовую.

– Новость слышали? Те, кто перед вами уехали, побили рекорд по выживаемости в бою. Прожили целых пятнадцать минут. Только приехали и их всех «Градом» накрыло. Почти все «двести». Вы следующие. Надеюсь, вам повезет чуть побольше!

После этого он ходил по рядам, вместе с парой инструкторов, общался и, перед выходом из палатки, громко спрашивал:

– Ну что «пятисотые» есть? Лучше обоссаться здесь, чем обосраться там. Тем, кто не готов подыхать, лучше ехать домой.

«Пятисотыми» называли тех, кто хотел уклониться от боевых действий или дезертировать. «Двухсотыми» называли тех, кто погиб. Еще были «трехсотые», то есть раненные. Они были «легкими» и «тяжёлыми» – в зависимости от степени ранения.

Шло методичное давление на неокрепшую психику «ура-патриотов» и людей, попавших сюда случайно. Мы с пацанами понимали это и наблюдали за тем, как часть новобранцев постепенно стала «пятисотиться». У всех есть выбор, и лучше честно признаться, что ты не готов, чем корчить из себя героя и в бою, подставить товарищей. Тех, кто передумал, сначала просто отпускали, а затем ввели новое правило. Тех, кто передумал, перед тем как отпустить домой, стали ставить в наряд по кухне и на другие хозяйственные работы. «Пятисотые» мыли бачки, убирали на территории и только по прошествии двух недель могли свободно покинуть лагерь. В трудные минуты я представлял себя на их месте и понимал, что такого унижения я себе позволить не могу.

Каждое утро перед построением я мысленно делал ставки, вычисляя тех, кто «запятисотится». Обычно тех, кто хотел уехать, можно было вычислить по взгляду и отстраненности от процесса. Человек замыкался и переставал общаться. Фразы становились сухими и односложными. К некоторым приходилось обращаться по нескольку раз, прежде чем он откликался. Все силы души и психики уходили на подавление эмоций и внутреннюю борьбу с самим собой и своими страхами. Это происходило с каждым. Принять решение, от которого зависит, будешь ты жив, или нет, было не просто.

Мне нравился «командир дня», который нагонял нам жути. Он был коренастым и крепким мужиком с юмором.

– Как думаешь, Костя, сколько ему лет? – спросил у меня Леха, когда мы его обсуждали.

– Лет тридцать пять. Я думаю, у него за плечами лет десять войны или службы в армии. Наколку на ребре ладони «За ВДВ» видел?

– Наш человек! Десант! – подтвердил «Магазин».

С «Командиром дня» у меня сложились хорошие отношения. Из-за того, что я воевал в Чечне и с уважением отзывался о воевавших с нами боевиках, он называл меня «исламистом». Он не был карикатурным прапорщиком. По тем саркастическим шуткам, которые он периодически отпускал в наш адрес и в адрес инструкторов, было видно, что с интеллектом у него все в порядке.

Подготовка

Мы не теряли времени даром. С самого первого дня у нас началась физическая и военная подготовка. Нам, «ветеранам», было намного проще, чем тем, кто не служил в армии и не воевал.

– Ты же согласен, Артём, что, в идеале, хорошая подготовка – это советская классическая учебка? Полгода постоянных занятий. Убираем подшивание воротничков, муштру на плацу, изучение устава ВС РФ.

– Остается минимум три месяца. Дневные и ночные тактико-специальные подготовки, – подхватывал Артём, – физическая подготовка.

– Умение ходить с пятки на носок, – перечислял я важные навыки.

– Контроль оружия, чтобы оно как продолжение тебя было, – добавлял Леха. – Это все очень важно! А тут всего две недели.

– Тут необходимость и политика. Не получилось зайти на Украину как хотели и пришлось импровизировать, – продолжал я.

– «Вагнер», я слышал, вызвали из Африки и самые лучшие и боеспособные подразделения сразу же ушли на передовую. Участвовали с другими подразделениями во взятии Попасной, – подхватывал наш разговор «Топор».

– В Соледаре «рубятся». И, видимо, будут брать Бахмут.

– Говорят, там много наемников иностранных.

– Я туда хочу попроситься. Чтобы посмотреть, что они из себя представляют. И эти хваленые нацики.

Вне зависимости от уровня подготовки после двухнедельного обучения все уезжали на «передок». За две недели ты брал столько, сколько мог. Были люди, которые впитывали знания, записывали и задавали множество вопросов на занятиях. Таким был мой приятель-кроссвордист Женя, который ночами учил математические формулы и премудрости расчетов для стрельбы из АТС. Я сочувствовал ему и расстраивался, потому что больше не с кем было разгадывать кроссворды. У него порой даже не было времени попить с нами чай. Были и те, кто откровенно спал на занятиях. Те же, кто понимал, что война – это не кино, готовились тщательно.

Нас разбили на три отделения. Я решил, что не буду командиром отделения, тем более в этой учебке. Меня пугала лишняя ответственность за этих слабо организованных людей.

«Какой смысл?» – задавал я себе вопрос, и не находил, причин для положительного ответа. – «Буду спокойно учиться, не умничая. Уберу гордыню подальше и буду стараться получать больше полезной информации от каждого человека», – окончательно решил я.

Буквально на втором занятии я стал спорить с инструктором, который начал обесценивать наш опыт участия в чеченской компании – хотя он был еще ребёнком, когда она шла.

– Это совсем другая война! Украина это вам не операция в Чечне. Тут все серьезно! – заявил нам инструктор с позывным «Блендер».

– Откуда ты знаешь? Ты был в Чечне? Ты вообще знаешь, что это такое? – удивлялся я его заявлениям. – Нас в составе разведгруппы выкидывали в горах, и мы неделю там лазили. Ходишь вокруг сел у духов под боком. Вступил в бой – значит, задача не выполнена. А если ты там «триста», то ты вытечешь по-любому. Тебя не эвакуируют по щелчку. Погода меняется три раза в день. Один раз нас не могли эвакуировать неделю. Жрали жаб, черемшу, готовы были кору с деревьев жрать – лишь бы в желудок что-то попадало. И противостояли нам, девятнадцатилетним пацанам, бородатые мужики и наемники.

История с обесценкой Чечни сильно напрягала и, вопреки зарокам, я регулярно закусывался с инструкторами. Но с некоторыми из инструкторов у меня сложились хорошие отношения. Одним из них был спокойный и интеллигентный ветеран, который рассказывал нам о тактике и стратегии боя. Он говорил четко и с уважением относился ко всем нам. Остальные инструкторы, видимо, пересмотрели американских фильмов про учебку и пытались корчить из себя сержантов морской пехоты Соединённых Штатов Америки. Тактика морального давления была понятна – все то же отсеивание психопатов и психологически слабых личностей. Несмотря на то, что я с ними периодически вступал в конфронтацию, они чувствовали красную черту и не заходили за нее в наших перепалках.

Больше всех от инструкторов страдал «Калф». Он туго воспринимал любую информацию и был медлителен и неповоротлив. Инструкторы называли его долбоебом. Он никак на это не реагировал и позволял им это делать. Несмотря на свой огромный рост и физическую подготовку, он искренне считал, что такое обращение нормально. Внешне он очень соответствовал моему стереотипу «спеца», но полное отсутствие самозащиты бесило ещё больше.

– Сколько ты будешь терпеть такое отношение? – спросил я его.

– А чо такого? Поорут и заткнуться. Мне чо драться с ними?

– Ну-ну… Терпи дальше. Кстати, ты зря в пулеметчики просишься. Пулемет – это, конечно, красиво, но это первая цель в любом бою. Говорю тебе как бывший пулемётчик. Сто десять килограмм мышц, «Калф», это не главное.

Для пулеметчика главное – интеллект: умение быстро ориентироваться в бою и занимать нужные позиции, чтобы прикрыть товарищей. Убьют тебя… – сказал я ему напоследок, стараясь задеть его.

«Калф» промолчал. А мне хотелось, чтобы он стал отстаивать себя, а не терпел к себе такое обращение.

Вторым толковым мужиком, который вызывал у меня уважение был рыжий инструктор по инженерной подготовке. Несмотря на то, что он носил очки, от общения с ним оставалось ощущение, что ты только что встретился с хищной акулой войны. Его лицо и руки были в мелких оспинах и шрамах от осколков. Солдафонский юмор без калибровки – про оторванные руки и ноги – не вызывал ужаса. Наоборот. Его циничный сарказм вызывал живой интерес к предмету минирования и помогал осваивать различные уловки, которыми можно было пользоваться на практике.

– Русский солдат, дорвавшись до халявы, теряет рассудок. Не забывайте, что тут мы воюем с самими собой. Украинцы – это тот же самый хер, только в профиль. Наши деды вместе били фрицев, и поэтому мы устроены одинаково. Мы учились в одних и тех же учебных заведениях. Они не меньше нашего любят халяву и знают, что и мы ее любим! Что это значит с практической точки зрения?

Мы молчали и старались понять, куда он ведет свой монолог.

– Что ты делаешь, когда заходишь в квартиру или дом? – обратился он к Теме, видимо, выбрав его из-за веса. – Ты голодный! Устал уже жрать эти пайки деревянные. Тебе хочется вкусной домашней жратвы.