Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Позывной «Констебль» (страница 17)
– Да… я хотел… в натуре! – сбивался и нервничал «Зеф».
Он надулся и покраснел от злости, как накосячивший подросток.
– Просто делай то, что тебе говорят. Понимаешь? Ты же не тупой. По глазам вижу, что не тупой.
Остальная группа лежа молча слушала, как я воспитываю закоренелого отрицалу, который пошел в «музыканты», чтобы уйти от пресса, который ему устроили в зоне. Там бы он точно не протянул оставшиеся девять лет срока – или раскрутился бы еще лет на десять.
«Зеф» смотрел на меня исподлобья и скрипел зубами.
На его лице отражалась борьба неспособности подчиняться каким-либо общественным правилам и необходимости делать то, что я требую. Я физически ощущал, как злость на меня, весь этот мир сталкивалась с жесткой необходимостью воспринимать и подчиняться командам. Он подчинялся, но с таким видом, будто посылал меня на хер. Все его «правильное» и блатное нутро выворачивалось мехом наружу, но он собирал себя в кулак и делал то, что я приказывал.
Смоленские, в отличии от брянских, в основной своей массе были рецидивистами – люди, которые десятилетиями совершали преступления, жили «понятиями», освобождались и садились вновь. Я понимал, что им было нелегко. В эти моменты я вспоминал сериал «Штрафбат» и командира из этого фильма. Но с каждым днем мне, и им становилось легче.
На тринадцатый день была назначена генеральная репетиция. Каждый командир отделения по очереди показывал перед «Крапивой» работу своих групп. Нужно было имитировать бой, используя разведданные с БПЛА, координируя работу АТС и докладывая о ходе операции «Крапиве». Он внимательно смотрел на нашу работу и сухо вмешивался в ход событий. Давал новые вводные и наблюдал, как быстро группа отреагирует на внезапно возникшие обстоятельства.
– Обратил внимание, как двигается «Сезам»? – спросил командир. – Точно в спецназе служил.
– Да, толковый.
– Необходимо сделать акцент на работу пулеметчика, – продолжал он свои замечания. – Этот тормоз «Калф» меня задолбал. Лежит как мешок с говном. Позицию менять забывает.
Не выдержав, он крикнул ему:
– «Калф», баран! Отстрелял очередь и меняй позицию!
Ты бы уже пять раз был трупом!
«Калф» действительно был нерасторопным. От пулеметчика в нем была только выносливость. Но этого было мало. Пулеметчик нуждается в мозгах и быстроте реакции. Без этого он как метеор в небе – вспыхнул и погас навеки.
Я видел, что командир доволен работой моих групп, но из-за своей манеры говорить сухо и без эмоций он больше обращал внимания не на то, что у нас получается хорошо, а на косяки. Это было для меня объяснимо и понятно: когда ты привыкаешь на войне к сухости и отсутствию эмоций – похвала становится роскошью. Максимум, что я услышал от командира в наш адрес: «Хорошо».
Похвала подталкивала запоминать бойца и выделять его из безликой толпы. Сегодня ты похвалил бойца. Завтра ты запомнил, как его зовут. А через час он «двести». И тебе больно и нужно привыкать к тому, что его больше нет. Но, в целом, нам удалось с достоинством пройти этот экзамен.
Степи, еще при Иване Грозном захваченные у степняков, просторно раскинулись во все стороны. Обычно мы возвращались с полигона одним и тем же маршрутом. Дорога шла по полям мимо посадок, состоящих из невысоких кряжистых акаций. Земля в октябре представляла собой замерзший и раскатанный гусеницами и колесами чернозем. Дорога сначала шла проселком и в один момент переходила в плохой асфальт, не менявшийся со времен Советского Союза. Он был потрескавшимся, как дно пересохшего африканского водоема. Машина на такой дороге превращалась в дикого мустанга, который так и норовит сбросить тебя со своей спины. Мы чувствовали себя ковбоями на родео, силящимися лишнюю секунду усидеть в седле. Дорога проходила через небольшие села с одноэтажной застройкой. Белые дома с черепичной крышей, дома из серых шлакоблоков и красного кирпича были спрятаны в глубине дворов за железными или деревянными заборами.
Утром, когда мы ехали на полигон, нас встречали дети лет пяти-шести. Девчонки махали нам руками, а парни важно отдавали честь. Накатывала нежность и умиление, и я торжественно отдавал им честь в ответ. Периодически я видел и взрослых, с грустными лицами. Вечером, когда мы возвращались обратно, улицы были пусты, а окна домов светились тусклым светом.
«Как они тут живут? – думал я. – В кромешной темноте, без электричества и интернета. Так же, наверное, как жили наши предки тысячи лет. Глушь, в которой рождаются и взрослеют дети, погруженные в простую жизнь. Глушь, которой неважно, что там за власть в Киеве или Москве. Именно это место и есть их Родина! Их родная земля, где они выросли и, возможно, будут похоронены».
Если бы я был из украинской разведки, я бы постарался завербовать как можно больше людей из этой глуши. Есть много способов чиповать простых граждан: манипуляции, угрозы, взятки и другие рычаги давления на простого человека. Возможно, именно сейчас, пока мы едем в наш лагерь, кто-то из этих мирных жителей передает врагу информацию о наших расположении и численности. Постепенно моя тревога усиливалась и превращалась в уверенность.
Бывает на войне состояние «чуйки» или, говоря психологическим языком, – обострение интуиции. Мозг – великая кладовка, в которой скапливаются незаметно для нас факты предыдущей жизни. Накапливая детали, он постепенно систематизирует их и собирает в цепочки, которые создают предположения и картины предполагаемых вариантов будущего. И если потянуть за одну ниточку, которая вам бросилась в глаза и стала навязчивой мыслью, тут же за ней потянется и вся остальная цепочка. Чуйка вызывает тревогу, а тревога заставляет вас быть осторожным. Конечно, предчувствие не работает как бабушка Ванга, или Вольфганг Мессинг, но игнорировать его я считаю безрассудством. Моя чуйка спасала меня не один раз, но и подводила не меньше. Предчувствие опасности и стойкое ощущение, что на нашу базу может «прилететь», возникло у меня из совокупности моих размышлений о местных жителях, сведений от ребят, которые ночью слышали и видели копте-ры с ночниками, и логики разведчика-диверсанта. Если моя интуиция начинает интеллигентно стучаться в дверь, я понимаю, что лучше не ждать, когда она начнет вышибать эту дверь с ноги, а концентрироваться и готовиться к худшему.
Прошло семнадцать дней с момента нашего приезда на эту базу. Мы должны были уехать отсюда еще два дня назад. Во время перекура на занятиях по штурму зданий я аккуратно поделился своими мыслями с парнями. Я боялся, что если буду говорить про это с командирами, то услышу в свой адрес диагноз «параноик», и поэтому решил высказать свое предположение тем, с кем я уже сдружился.
– Чует моя жопа, что прилетит к нам подарочек. Как-то тревожно в последнее время, – зашел я издалека.
– Ну, хер знает, – сказал Тема. – На все воля Аллаха!
– Да, кому мы нужны? – стал успокаивать меня «Сезам», – тратить на нас ракеты.
– Ну, да… – не стал я нагнетать обстановку. – Поживем – увидим.
В основном здании, которое находилось в метрах трехстах от нашего муравейника, жило человек триста новобранцев и группа инструкторов. Они давали им первичные знания о поведении в бою: как снижать силуэт, ходить с пятки на носок, держать автомат, перезаряжаться – и другие базовые премудрости. После набора первой группы мы еще пару раз ходили туда и отбирали самых лучших. Я, «Серебруха», или «Птица» выходили перед строем и произносили пафосную речь.
– Мы формируем новый взвод под спецпроект – для выполнения особенных задач! Нам нужны самые крепкие! Те, кто пройдет специальный отбор, будут служить в специальном подразделении – «Семерке»!
Правда заключалась в том, что мы сами не знали, какие задачи нас ждут, но так у нас было больше шансов выбрать бойцов, которые хоть что-то умели. Мы добрали свои подразделения и полностью укомплектовали штат.
В ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября, я проснулся от того, что на меня посыпались кирпичи и доски.
На улице раздавались звуки от взрыва кассетного боеприпаса: «Бах! Бах! Бах!». И через несколько секунд – глухой звук взрыва, не похожий ни на один другой из тех, что я слышал.
– Прилет! – закричал из темноты и пыли «Крапива». – Быстро собирайтесь и отбегайте от здания!
В темноте я нашарил руками станцию и связался с «Сезамом».
– «Констебль» – «Сезаму». Доложи обстановку.
– На связи! Все целы. Камни вылетели из проемов, но раненых нет.
– Собирай всех и быстро на улицу. Брать только самое необходимое!
Когда мы вышли, то увидели, что прилетело две ракеты. Одна попала в основное здание и сложила тот подъезд, где жили инструкторы и часть проектантов. Вместо части здания дымилась куча битого бетона и кирпича.
– Как думаешь, там кто-то выжил? – испуганно спросил «Антиген».
– Не знаю.
Второй прилет был в метрах пятидесяти от нашего общежития. На месте взрыва дымилась огромная воронка. Как злой волк из сказки «Три поросенка», взрывная волна сдула наши хлипкие сооружения. Нам нужно было искать новое убежище.
– Я связался со штабом: по радиоперехватам по нам могут прилететь грады со шрапнелью. «Нам нужно срочно уезжать», – сказал подошедший к нам «Крапива».
«Жаль пацанов», – подумал я, разглядывая развалины.
– Прилетело в то крыло, где жили эти говоруны. Я их предупреждал, чтобы не пользовались телефонами. Но, видимо, они проигнорировали мои замечания, – сказал «Крапива».