Александр Петровский – Не надо оборачиваться (страница 21)

— Сержант, лет этак с десять назад, когда я первый раз услышала эту байку, она уже была старой, как дерьмо мамонта. Только пса звали не Плейбой, а Ржевский.

— Дерьмо мамонта, — задумчиво повторил за ней сержант. — Надо будет запомнить.

Каждый собачник, попадавшийся им навстречу, считал своим долгом спросить сержанта, правда ли, что тот обзавёлся сучкой. Сержант в ответ смеялся, а потом просил Любу не обижаться. Она всё это время с трудом сдерживала порыв достать из сумочки пистолет и перестрелять всех, на кого хватит патронов. При этом ей каким-то чудом удавалось сохранять невозмутимый вид.

— Вот, пришли! — наконец, сообщил сержант, заводя Любу в какую-то комнату, где на стульях сидели двое мужчин в штатском, а на полу возились две собаки. — Ты хотела погладить суку? Вон та, что спереди и стоит на всех четырёх — это как раз сука и есть, зуб даю.

— Эта вроде бы занята важным делом, — бесстрастным тоном ответила Люба. — Подыщи мне свободную.

— Уведи её отсюда, — попросил один из сидящих. — Одной суки здесь вполне достаточно, вторая — уже лишняя.

— Лады, пойдём в другое место, — не стал спорить сержант и снова повёл Любу куда-то в неведомые места. — Слушай, а чего я твою фамилию никогда раньше не слыхал?

— Я всего третий день тут работаю.

— Погоди, если ты новенькая, значит, это ты своему прежнему шефу отстрелила, ну, это?

— Я, — подтвердила Люба. — Это было совсем не сложно. Хочешь, покажу? — она сделала вид, что полезла за пистолетом.

— Нет, не надо, не надо! — перепугался сержант. — Совсем оно мне не интересно, ну вот ни капельки!

От испуга он, похоже, слегка протрезвел, так что перестал бесконечно петлять по коридорам и привёл Любу в какой-то зал, вроде спортивного, но для собак. Там он подозвал какого-то типа в спортивном костюме с огромной овчаркой на поводке, и что-то тихо ему сказал. Псина уставилась на Любу злобными глазами и слегка приподняла верхнюю губу, демонстрируя сразу и страшные зубы, и готовность пустить их в ход.

— Раз ей так приспичило, пусть гладит, — пожал плечами «спортсмен». — Если не боится, конечно. Только суки могут не поладить, и одна другой откусит руку, так что я своей надену намордник.

— Это он так шутит, — поспешил сказать сержант.

— Не надо ничего объяснять, — попросила Люба. — Я уже давно поняла, что меня тут все, в шутку или нет, называют сукой. Давайте приступать к делу.

На собаку нацепили намордник, по команде «лежать» она плюхнулась на пол, но переворачиваться на спину категорически не желала. Мгновенно образовался круг зевак или, при добром отношении к ним, зрителей. Это были не только юноши и мужчины, но и их собаки, причём очень многие выглядели гораздо приятнее «спортсмена» и его псины. Пока Люба смотрела на них, овчарку уложили на спину. У женщины мелькнула мысль на латыни, которую она изучала в университете, но, казалось, уже давно и прочно всю забыла: «Аве, Цезарь, император, моритури тэ салютант!». По-русски это звучало «Идущие на смерть салютуют императору», или что-то вроде того, так якобы говорили гладиаторы перед смертельной схваткой в присутствии Цезаря.

Люба представила себя отважным гладиатором, присела на корточки и протянула свою гладиаторскую руку к зверю. Собака грозно зарычала, но окрик «Фу!» её немного утихомирил. Шерсть у овчарки была на ощупь совсем не такая, как у Молли — у той мягкая и шелковистая, у этой — короткая и жёсткая, можно даже сказать, колючая. Трогать шерсть она хоть и нехотя, но позволяла, а вот первое же прикосновение к соскам вновь вызвало агрессию. И на этот раз окрик остановил псину, но Люба видела, что готовность собаки подчиняться хозяину, или кем там он ей приходится, уже на исходе, и теперь надеялась только на прочность намордника.

Она провела рукой в сторону живота и нащупала вторую пару сосков. Этого овчарка терпеть уже не стала. Она резко вскочила на лапы и бросилась на обидчицу, пытаясь добраться до горла. Если бы не намордник, ей бы это, несомненно, удалось, потому что «спортсмен», держащий поводок, не то прозевал рывок, не то умышленно дал волю своей псине. Люба, ожидая чего-то подобного, успела выпрямиться и сделать пару шагов назад, но собака двигалась намного быстрее.

Другие собаки, как и их проводники, Люба как раз вспомнила, как они правильно называются, стояли неподвижно и не вмешивались. До «спортсмена», раз десять выкрикнувшего «Фу!», наконец, дошло, что собака не подчиняется его командам, и он притянул её к себе за поводок. Благодаря наморднику Люба не пострадала, если не считать лица, забрызганного пеной, обильно летевшей из пасти разъярённой собаки.

— Всё, цирк окончен! — заорал сержант. — Вали отсюда, девка, пока тебя на консервы не порвали!

Она уже усаживалась за руль, и тут сержант спросил:

— А зачем ты её за сиськи щупала? Со своими сравнивала? Так у тебя намного больше, это с первого взгляда видно, щупать не надо.

— Что-то имеешь против? — осведомилась Люба.

— Нет, наоборот, завидую тому мужику, с которым ты на работе развратом занимаешься. Только не говори, что ты ни с кем, все мы люди, так что не поверю.

— Все на работе развратничают, говоришь? А у вас в отделе тоже женщины есть?

— Ни одной. В прошлом году последнюю уволили. И не надо, от них одни неприятности.

— Понятно. Тогда не завидую тому мужику, с которым ты на службе развратничаешь.

— Что? — взревел сержант, разъярившийся даже сильнее, чем та овчарка.

Люба ничего не стала пояснять, а рванула с места, не дожидаясь, пока мотор прогреется как следует.

Спокойно, не торопясь, Нежный поднялся на третий этаж и позвонил в квартиру Похабыча. Старик распахнул дверь, выпрямился, расправив плечи, закрыл глаза, да так и застыл на пороге.

— И долго мы будем изображать скульптурную группу «Два идиота в подъезде хрущёвки»? — недовольно поинтересовался майор.

— Вы не сразу будете меня убивать? — открыв глаза, спросил Похабыч.

— Я не по этой части. Если понадобится, убивать вас будут совсем другие люди. На это дело так много желающих, что я не понимаю, почему вы до сих пор живы.

— А вы кто?

— Майор Нежный, инспектор уголовного розыска, — он показал «корочки». — Мы так и будем беседовать здесь, на лестнице? Я могу предложить не меньше двух вариантов, где поговорить гораздо удобнее. Например, у вас в квартире. Или у меня в кабинете. Выбор за вами.

— Проходите, — старый фокусник отступил в сторону. — Идите вон туда.

«Вон туда» оказалась сравнительно большой комнатой, в углу стоял стол, у стены — диван, а напротив него — югославский гарнитур-стенка, уверенно переживший Югославию и вообще настолько древний, что уже вполне мог бы уже считаться антиквариатом. Зато стоящий в специальной нише телевизор выглядел намного современнее, примерно десятилетним.

— Выпьете чего-нибудь? — предложил хозяин без малейших признаков радушия.

— Обойдусь, — отказался майор, усаживаясь на диван. — А вы, гражданин Похабыч, раз не скрываете, что ожидаете покушения, готовы кое в чём признаться? Я-то сразу догадался, что Похабыч один, несмотря на татуировку и всё остальное, чем вы морочили голову моим коллегам. Но не очень понимаю, зачем вам это понадобилось? Почему вы торчали вблизи места происшествия, а не поехали домой, под бок к любимой супруге? И даже позвонили моему шефу и стукнули сами на себя?

— Мне нужно было точно знать, выжил Бонифаций или нет. Был бы я помоложе, я бы сам его прикончил. А сейчас пришлось положиться на молодёжь. Неважно, кто его убил. Важно, жив он или мёртв. Так у кого это проще и быстрее всего выяснить? Разумеется, у полиции, раз уж она ведёт расследование. А как вы, товарищ майор, догадались, что двойник — иллюзия? Или я должен вас называть «гражданин майор»?

— Называйте меня Юрий Николаевич. И сядьте, пожалуйста. Неправильно как-то, я удобно устроился, а вы, пожилой человек, стоите, да ещё и у себя дома.

— И на сколько же это лет мне садиться, Юрий Николаевич? — мрачно пошутил старик, плюхнувшись на диван рядом с Нежным. — На год? Или на пять? А может, на все пятнадцать?

— Вам-то какая разница? В вашем возрасте любой срок станет пожизненным. Не забывайте, зона — далеко не курорт. А догадался я по ключам от машины и гаража. Ваш вымышленный двойник украл ключи от гаража у сторожа, а где он взял ключ от машины? Для суда такое доказательство не годится, да и прокурорские его не примут, а для нас, оперов — очень даже сойдёт. Тем более, как повод для допроса.

— А если бы я всё отрицал?

— Вы же не думаете, что стали бы первым в мире подозреваемым, который пытается от всего отпереться? И даже не в мире, а в нашем городе? Если кто-то не хочет добровольно сообщить важные сведения, мы всегда находим способ убедить этого кого-то, что он не прав.

— Пытки? — на всякий случай уточнил Хоттабыч.

— И они тоже.

— Со мной у вас ничего бы не вышло. Я владею техникой йоги, и могу вообще не замечать боль.

— А если пытать будут вашу супругу? Поймите, устоять против системы невозможно. Если вас интересуют подробности, поговорите с ювелиром, который по вашему заказу вставлял в патроны серебряные пули. У него как раз свежие впечатления. Не скажу, что получаю удовольствие, когда кого-то пытают, но если без этого не обойтись, отношусь к этому спокойно. Кстати, где ваша жена?