– в себе такого не подозревал.
Ты освещала и преображала,
Все, чего рука твоя касалась.
Воздухом твоим легко дышалось,
И вокруг тебя жила весна.
Когда мы были вместе, всё вокруг
Живое, гибкое − тянуло к нам ладони
И солнце выходило из заслона,
И ночью звезды завершали круг.
Мы проживали день за целый год,
Неслись недели, обгоняя свет.
Минута, замирая, длилась век.
И знали мы, что это ненадолго.
… Она меня тогда впервые обняла,
прижалась так, как будто умирала,
и плакала, и руки целовала.
Все объяснила и… к нему ушла.
А я кричал ей вслед!
А я вздыхал ей вслед.
А я шептал ей вслед:
«Хоть сердце и болит,
Прости, любимая,
что я
…не инвалид!..»
– Только, чтобы написать такой стих, стоило родиться, – прошептала девушка, в полной тишине.
– О, несчастная! – прогудел Борис, но взглянув на Наташу, спешно пояснил: – …Девица та, что к Васькиному коллеге ушла. Уходить, так к прозаику! Красивому и подающему надежды…
– Сережа, это автобиографично? – спросил Василий, шмыгнув носом и промокая рукавом глаза.
– О чем вы! Бросьте препарировать тайну! – взревел чей-то голос, и все резко оглянулись. В дверях, опершись плечом на дверной косяк, стоял высокий блондин в элегантном белом костюме с мужественным загорелым лицом.
– Валентин! Брат! – хором закричали сожители.
– Вот решил соскучиться. Заглянул на огонек, и кажется не зря. Серега, если бы это для тебя что-нибудь значило, – сказал Валентин, шагая к поэту, раскрыв объятья, – я бы тебе белый «мерс» подарил за эти вирши.
– Если поэту машина не нужна, могу я получить, – заботливо предложил Борис.
– А теперь что-нибудь эдакое, родное! – сказал Валентин. – Чтобы душу согрело!
– Вот это я, Валь, тебе написал. Называется «Разговор с другом» – поэт опустил голову и задумчиво, немного нараспев прочитал:
Вино густое, как кровь, как эта июльская ночь, пью сегодня с тобою
На теплом камне, где прежде сидели вдвоем и подолгу молчали.
С тобою и только с тобой мне спокойно молчалось всегда.
Зачем ты меня не учил жить без тебя и молчать без тебя?
Славка! Не бойся, слышишь, друг, я не забуду тебя. Обещаю.
В своей непутевой, пьяной жизни пустой не забуду тебя никогда.
В чаду и безумном кружении дней не забуду тебя никогда,
Потому что нет у меня никого и не было ничего. Ты один! Вот так…
Так как ты, умела смотреть на меня только мать, пока я не вырос.
Из глаз твоих лучилось тепло, тепло, которое так согревало.
А ты шаркал рядом со мной, припадая на ногу с осколком,
А ты сидел и молчал, − и тепло разливалось в душе.
Ты отдавал мне последние деньги и жил непонятно на что,
Ты не спрашивал о долгах никогда и прощал, забывая.
Ты протягивал книги, хорошие книги, и тихо шептал: прочти.
Диктовал ты мне письма друзьям и отцу: им будет приятно, пиши.
Вино пряное, как слезы, пью и на небо смотрю,
И звезды – ты их любил – стекают по скулам и бьют по груди.
Славка! Почему твое сердце оказалось слабым таким?
Ведь оно столько лет терпело ложь мою и боль от предательств моих.
А теперь… как мне жить без тебя, когда не с кем молчать?
И кто меня будет прощать, если я не прощаю себя?
И кто, не ожидая взамен ничего, будет смотреть на меня
Глазами, из которых струится тепло и светлая боль?
И что теперь мне это вино без тебя, холодный гранит и могильный холм?
Зачем прихожу я сюда, как побитый и брошенный пес?
И как я забуду тебя, Славка, забуду твой взгляд,
Когда прожигает он сердце мое до самого адского дна?
Это ты? Мне стало тепло и спокойно. Это ведь ты?
Ты пришел успокоить того, кто тебя предавал?
Ты вернулся простить того, кто тебя убивал?
Это ты. Я узнал. Мне стало легко. Это ты. Славка, прости!.. 
