Александр Пересвет – Воин империи (страница 35)

За эти последние дни он не раз задумывался, не перешёл ли всё же известных границ в своей мести убийцам отца?

Не потому задумывался, что от нацистов прилетела ответка в виде гранаты в окно и похищения Ирины. Само как-то получилось, спонтанно. Нет, кара тем, кто казнил его отца за верность родине и убеждениям, должна постигнуть каждого, кто участвовал в том грязном убийстве. Он, Алексей Кравченко, обещал это душе Александра Кравченко, и слово своё, сына отцу, сдержать обязан. Это не обсуждается.

Сомнения вызывало другое — не слишком ли он лютовал в этом походе воздаяния? Он всё же солдат, а не «зорро недорезанный», как Мишка Митридат сказал. И всё же уже не лето и осень, когда по донбасским степям гонялись друг за другом идейные отряды — майданутых украинских нацистов в одной стороны и местных ополченцев вкупе с добровольцами за «Русский мир» с другой. При всей жестокости того противостояния это ещё не была настоящая гражданская война. По совести если, это была война идейных энтузиастов с обеих сторон. И, значит, охота была взаимной.

Очень скоро выяснилось, что всё — по-серьёзному. Это поначалу ребята на велосипедах могли отжать у солдатиков «Нону» голыми руками. И воинские части тут, на Луганске, могли захватывать, просто пригласив матерей забрать своих сыновей, а остальных — на автобусах отправив на их Западенщину.

Всё кончилось, когда энтузиасты-нацисты осознали по-настоящему, что вместе с Киевом сумели получить в свои грязные клешни целое государство. И на базе уже его, государства, аппарата погнали воевать простых мобилизованных мужичков. Воевать уже как следует…

А сами взяли на себя не опасную военную работу, а труд по зачистке захватываемых территорий от «врагов нации». Пошли аресты, пытки, расстрелы, просто издевательства…

В ответ и с другой стороны места первых, «политических» энтузиастов заняли боевые работники. Точнее, становились рядом или под их команду — первые энтузиасты закономерно вырастали, как вон тот же командир «Зари», ставший главой республики, или как его тогдашние комвзводы, доросшие до командиров бригад. Нет, их не призывали, этих работников войны, не мобилизовали, как украинцев. Они вставали в строй сами. Чтобы защищать свою землю и мстить за убитых родных. Им просто ничего другого и не оставалось, когда нацисты — по дури ли своей, по убеждениям — начали терроризировать города и сёла артобстрелами и карательными акциями против «сепаратистов».

Другие сидели по домам, а кто и по ресторанам. Для них ничего не поменялось — и не хотели они в чём-то участвовать. Если однажды обстоятельства не заставляли…

Алексею как-то рассказывали историю одного ополченца, которому позвонили по мобиле с той стороны и предложили послушать, что происходит с его семьёй. И он слушал по громкой связи, постепенно седея, как кричат под муками его отец и мать, как воет жена, которую насилуют на глазах у шестилетнего сына, а затем режут сына у неё на глазах, а потом убивают её саму…

После такого… Не просто воевать пойдёшь. Ты пойдёшь люто и страшно убивать всех подряд, кого только увидишь во вражеской военной форме. И скоро погибнешь сам. Потому что не будешь ты, не захочешь ты беречься — ибо не так важна тебе своя жизнь, как важна ещё одна смерть на той стороне…

Подчас возникало ощущение, что киевские нацисты специально устраивали дикие карательные акции, чтобы бывшие сограждане уже никогда не смогли жить вместе. Чтобы рассечь, развалить народ на две ненавидящие друг друга части. Чтобы одна была у людей жажда — убивать друг друга…

Кажется, нацисты добились своего. Друг против друга стоят уже не энтузиасты-добровольцы. Стоят два разных народа в лице своих регулярных армий. И война между нами уже не гражданская, а полноформатная. Когда убиваешь любого на той стороне, не глядя на то, нацист это упоротый или мальчишка, мобилизованный прямо на вокзале. И уверен, что прав ты. Потому что по ту сторону уже не соотечественник, а враг.

И ненавидишь ты уже не только его, но и всё, что он несёт с собою. Как уже было это в Великую Отечественную, когда ненавидели не только всё фашистское, но и всё немецкое. А тем более когда тут, на интернациональном, вернее, наднациональном Донбассе пытаются внедрить «украинскую», нацистскую по сути идею. Они пришли сюда, в эти места, отвоёванные когда-то Россией у степняков и турок, где всё построено русскими, имперскими руками ещё тогда, когда самого понятия «украинец» в природе не было. На горбу России взращённые, милостью России признанные, великодушием её оделённые землями, производствами, армией — да всем! — они пришли теперь сюда со своими убогими селюкскими представлениями, как тут всё должно быть! На историческую, культурную, а главное — ментальную территорию России! На Донбасс, который именно за это всегда так высокомерно презирали! Когда Укрия всю свою недолгую историю сидела на донбасском сырье, труде и деньгах, только проедая и продавая советский задел! Не дав, как говорится, миру ни мысли ценной, ни как там? — гением начатого труда. И дальше… это…

Эх, любил же Лермонтова в восьмом классе, зачитывался! А! — «насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом!» Точно! Промоталась Украина, спустила своё наследство дерьмом в унитаз истории. И сама туда же смылась после самоубийственного последнего майдана! Или предпоследнего? Чтобы последний вообще точку поставил?

Неважно! Главное, что заявился этот вечно чужой промотавшийся «папаша» на Донбасс, который его, бездельника и гуляку, фактически и содержал всю жизнь. И решил втащить в свои фашистские разгулы. Чтобы было кому их финансировать. Ведь сами-то хохлы — не украинцы, а хохлы профессиональные! — что они сделали за двадцать три года незалэжности? Родили идею древней Укрии от самых от питекантропов? Украли общерусскую историю и назвали её своею? Избрали всю гниль предательскую из истории и назвали её своими национальными героями?

Ну так давайте! Только не лезьте с этим к нам. В нашей, общерусской, истории все эти мазепы-бандеры — враги наши. И значит, земля ваша не здесь, где мы их победили. Ищите себе свою землю, где предательство и измена в чести. Можете к шведам отправляться. Как Мазепа. Или вон рядом с фашистами в землю лечь, которым Бандера с Шухевичем прислуживали. А к нам не ходите. Приходили уже, мы помним. Полицаями на Донбасс приходили, карателями! Мальчишек и девчонок живьём в шахты бросали за десяток рукописных листовок!

Да и вообще! Как это так? Отделившаяся от Союза Украина — это хорошо и здорово, это свобода и всяческое благо. А отделившийся от Украины Донбасс — это сепаратизм и зло. Логика где? Где конец освобождения и начало сепаратизма? Отчего бы нам таким порядком и каждую деревню незалежной территорией не объявить?

И опять убеждался Алексей, размышляя над смыслом своего участия в этой войне: не мститель он уже. Здесь, на родине своего детства, на первой своей родине, он воюет ради защиты своего народа. Где-нибудь в Москве, может быть, это кажется пафосным. Наверное, и ему самому казалось бы, не случись того что случилось и останься он в ЧОПе «Антей-М», где, несмотря на некоторые задания в интересах государства, не чувствовал он себя воином за народ. А здесь… Здесь всё иначе. Когда увидишь девушку с оторванными ногами, которая ещё не понимает, что умирает, и всё беспокоится, куда отлетел во время взрыва её пакет с только что купленным хлебом для семьи. Когда увидишь не зарытую до конца могилу, куда те же каратели из «Айдара» наспех стаскивали тела забитых ими людей, мужчин и женщин. Когда увидишь фотографию той девчонки в Горловке, «Донецкой мадонны», убитой вместе с маленькой дочкой на руках…

Вот тогда ощущение пафоса куда-то уходит. И остаётся твёрдое, до кристаллической резкости понимание: ты действительно должен их защитить от этого чёрного, адского зла фашизма.

Не мститель уже больше ты, Лёша, а защитник. Не мстить тебе надо дальше, а — защищать…

И вот какие на этом фоне у капитана Кравченко проблемы с «Айдаром»?

— Никак нет, — твёрдо доложил Алексей. — Проблемы у них со мной!

— Какого же рода? — полюбопытствовал штабной.

Буран перевёл взгляд на Перса, затем вновь посмотрел на собеседника:

— Прошу простить! Информация об этом носит служебно-оперативный характер. Не имея чести знать ваши полномочия и допуск, не имею права раскрывать её.

Аж самому понравилось, как сказал. Прямо как «его благородие» в старой императорской армии!

«Армянин» хмыкнул.

— Они все у тебя такие уставники? — обернулся он к комбату.

— Капитан Кравченко — кадровый армейский разведчик, — туманно выдал тот полную правду.

Ну, правильно: далеко не все в ОРБ были «уставниками». Как и вообще в разведке. Разведка во всех, наверное, армиях мира отличается известной вольностью в «уставособлюдении». Что, конечно, не касается порядка исполнения боевого приказа.

Глава 10

Сашка… Сашка… Сашка…

Не уберег Александр Молчанов соратника своего и друга. Сам в жизни дважды уберёгся — точнее, Бог уберёг, когда на расстрел его водили.

Раз — в Афганистане. Какой это был год? Девяносто седьмой, что ли? Да, точно! А перед тем — в Чечне. В девяносто шестом. Когда они, группа журналистов, чин чином, в сопровождении пресс-офицера, оказались возле комендатуры Гудермеса. Или Шатоя? Нет, Гудермеса, Шатой был позже. А тогда была весна, грязь непролазная, всё вокруг какое-то серое и тоже грязное. Серое небо, серые горы, серые лица. Уже тогда — это уж задним числом понятно стало — серость лиц солдат и офицеров предвещала нелепый и позорный результат всей той нелепой и позорной войны.