Александр Пересвет – Воин империи (страница 12)
Значит, должны были рассуждать комендачи, где-то капитан перешёл дорогу «Тетрису»…
Ой, ма-ать! Лысого, словно током, пронзило острое сожаление, что время нельзя отмотать назад. Лоханулся он с этим капитаном, точно! Гнев с досадой под руку подтолкнули. Как же он сразу не рассчитал-то, что не один капитан сюда явится, а с комендантскими! Понадеялся на Джерри, м-мать! Мол, под контролем комендатура! И один, значит, остаётся Кравченко этот долбаный!
А тот за эти два часа то ли успел с ГБ законтачить, то ли, что вернее, с комендатурой скорешиться. И под видом гэбэшников сейчас комендачи тут распоряжаются.
Да хрен редьки не слаще! Это означает, что Джерри либо не столь силён, как изображал себя, либо сам подпалился. Второе вернее, коли его девка в больничке вместе с ребятами влипла. А значит, не исключено, что Овинник уже поёт об истинных причинах охоты на капитана и, значит, сдаёт сейчас Мирона как агента СБУ и его, Лысого, работающего на агента СБУ!
Что делать-то теперь?
Рвать когти, что! Есть у него проходик один тут неподалёку на случай, ежели на блок-посты команда на задержание пойдёт. А то вообще просто: четверть часа, — и он уже в Станице.
И, конечно, никаких предупреждений Мирону, что всё, крантец его охоте на капитана. Во-первых, это — его охота. А он, Лысый, дурак, что в неё включился. А во-вторых, когда Мирона заметут, что неизбежно, то он, Лысый, может откреститься от главной засады — от связи с СБУ.
А что до тёрок с капитаном — это отдельно, это, мол, тёрки свои. Хотелось, может, по квартире что отрегулировать — после того, как неизвестно кто её обстрелял. Точно!
А ежели скажут что про то совещание ночное — то лжа всё и лажа!
В общем, отобьёмся. Только не сейчас. Сейчас это дело пересидеть надо где подальше…
Все эти мысли пролетели в голове Виталия Чупрыны за секунду — таким вот объёмистым шквалом пролетели. Как будто на «стрелке» неожиданность случилась, и надо за мгновение сообразить, что делать — уже нажимать спусковой крючок или погодить. Но вывод ясен, и он единственный: если не подогнать сейчас всех своих бойцов, чтобы помесить этих комендантских-гэбэшников — что при любом исходе закончится крахом всего бизнеса, — то остаётся только быстро смываться на ту сторону. Оттуда вполне можно держать свою территорию здесь, как делают многие, не ставшие жить под сепарами, но бизнес у них сохранившие.
Всё верно рассчитал Лысый. Не успел лишь одного: выслать отряд своих бойцов, чтобы не дрались, конечно, но хоть заблокировали гэбэшников и капитана в коридоре.
И не мог он успеть: только взялся за трубку, как в коридоре раздался длинный звонок, а в дверь забухали чем-то железным, как будто прикладами.
А на отнятом у капитанской девки телефоне высветился контакт «Лёша».
— Что ж ты, Лысый, девушку отпустил, а трубочку-то зажал? — услышал он голос уже ненавистного Кравченко, когда машинально нажал кнопочку с зелёным кружочком. — Жадный, что ли? Давай, открывай! Отдать бы надо…
Лысый сопротивлялся недолго. Да и не сопротивлялся — так, пытался тянуть время, вызванивая тем, на чью помощь надеялся. Но далеко не все эту помощь собирались предоставлять. Время военное, время колючее и стрелючее. А прав и полномочий у силовиков республики более чем достаточно. Ну, например, для того, чтобы эвакуировать всех гражданских из здания, занимаемого «Тетрисом», а потом сунуть Лысому в окошко гранату — наподобие той, что он распорядился пульнуть в окно Бурана. Или вовсе зачистить здание, что называется, жёстко: все выходят и сдаются, а кто не выйдет — сам себе злой буратино.
В итоге Лысый размышлял недолго — аккурат до той самой угрозы Томича сделать Лысому дырку в окне боеприпасом ВОГ-25, причём поручить это именно капитану Кравченко. Для восстановления паритета.
Не собирался этого делать майор Антонов, да и не имел, строго говоря, права, но — пало уж так на ум Томичу. Развлекался он так зло, после того как отпустило основное напряжение дня. И не любил аккуратист Антонов, когда что-то развивалось не по плану, им выработанному. А тут — вот он, готовый на сотрудничество и заглаживание вины Мироненко, сидит и ждёт звонка от подельника. Звонок должен был того окончательно деморализовать; а подельник что-то сообразил и не звонит!
Значит, Мироненко сам позвонит подельнику, предложит ему не усугублять, потому как не стоит какой-то «Айдар» его, Лысого, жизни. А потом трубочку возьмёт уже сам Томич, пояснит, что состав ломится серьёзный, но что несколько вагончиков можно отцепить за добровольную явку с повинной, за исчерпывающие показания, за добросовестное сотрудничество со следствием, — а с остатком вполне можно рассчитывать на обмен с украми. Причём МГБ ЛНР будет молчать о том, что и на кого покажет гражданин Чупрына. И гражданин Мироненко вам то же посоветует, ибо уже активно сотрудничает со следствием, облегчая себе состав прямо на глазах…
И что ведь интересно, так же любезно информировал Лысого комендач-гэбэшник: интересовались тут товарищи из аппарата Народного совета судьбою гражданина Чупрыны. Так вот: гражданину Гиренко с погонялом Бес было через оных товарищей пояснено, что вписываться за Лысого никоим образом не стоит. Ибо база на означенного Лысого велика и хорошо запротоколирована. А в настоящий момент и вовсе проводится опрос захваченной сегодня заложницы, показания которой, несомненно, утяжелят состав гражданина Чупрыны.
А уж что поведают трое других граждан, только что освобождённых из подвала на «Тетрисе», то Лысый наверняка сам догадывается. Так что не советовал бы он, майор Антонов, гражданину Чупрыне рассчитывать на помощь гражданина Гиренко или на помощь граждан из администрации и МВД. Буквально уже сейчас у означенных граждан возникает очень большая забота насчёт помочь себе самим…
Лысый был кто угодно, только не дурак. Он и так клял себя уже последними словами, что позволил сегодня ретивому овладеть собою и распорядился захватить эту несчастную девку в больничке. И слава богу, что ничего с нею не сделал! Ну, хоть тут присущая любому поднявшемуся бандиту опаска не дала сбоя!
Надо было смываться, как только узнал о задержании своих людей. Но… подвело это вот презрение к ополченцам, к этому вот сепарскому быдлу, которое захватило власть, вмешавшись во вполне налаженную жизнь и бизнес.
Это ж даже не шахтёры — те в большинстве своём и не собирались идти воевать, защищать якобы свою якобы республику! Так, всякий возлешахтный элемент в это самое ополчение попёр — милиционеры, бывшие военные, транспортники, чиновники, торговцы… Ничтожные слизняки, которых вон за малым не расклеили по гусеницам украинских танков, и если бы не россияне…
Презрение подвело Лысого, заставило переоценить свои возможности. Да и то сказать, речь-то шла о нейтрализации всего лишь одного военного, одного паршивого ополченца! А он вон каким оказался — скользким, как угорь, но и цепким, падла! Змей, мать! И со связями — аж до ГБ!
Далее Лысый играть с судьбою в «очко» не собирался. Бес действительно больше не перезвонил. И никто не перезвонил, кто раньше поддержал бы Виталия Чупрыну. Да и не одного его — а эти, внизу, риэлторы хреновы? Лысому ли, совладельцу их бизнеса, не знать, как они завязаны с ментовкой? И ведь наверняка звонили покровителям, когда их зачищали, как издевательски проинформировал всё тот же комендантский майор. И ничего! Не та ментовка стала…
Лысый вышел на лестничную площадку, как приказали: без оружия, держа в левой руке раскрытый паспорт, а правую руку подняв над головой. И к стеночке затем встал смирно, широко положив на неё руки и широко расставив ноги. И только скашивал глаза, пытаясь вычислить, где из толпящихся вокруг ополченцев этот неуловимый капитан Кравченко.
И только корчась уже от нестерпимой боли в паху и сквозь собственный вой услышав укоризненное: «Ты, Буран, совсем охренел, подследственного тут избивать?» — он догадался, кто тут был Кравченко. Вернее, узнал наконец того, кого только что видел в мониторе.
Но теперь ему было слишком больно и потому всё равно…
Глава 4
Вечер был никакой.
После задержания Лысого и его бандитов, кому не повезло в это время оказаться в этом месте, все как-то быстро оказались в делах.
Иришку отвезли опять в больницу, где положили в отдельную палату и на сей раз приставили уже настоящую охрану из комендачей. Покуда ждали «скорую», она почти ничего не говорила, лишь смотрела на Алексея лучащимися глазами и шептала время от времени: «Алёша… Ты такой, Алёша…»
Алексей глаза не отводил, старательно изображая радость и уверенность. Но в душе тяготился — и этими словами, и её сухими горячими ладошками, которыми она держала его руку, и необходимостью что-то изображать, чего не чувствовал.
Не чувствовал он привязанности к этой женщине. Вот как-то вдруг. Словно сдулось что-то в душе. Словно пусть и не яркий, детский, чудесный, но всё же цветной и пузатый шарик превратился в сморщенную квёлую тряпочку. И не осталось даже прежнего цвета.
Алексей всё пытался вновь и вновь надуть его, обнимая Ирку и гладя её по плечу, — но не получалось ничего. Только росло напряжение и… даже раздражение. Это было несправедливо, даже подло по отношению к женщине, из-за него пережившей столько боли и страха, — но он ничего не мог с этим поделать. Он мог только изображать живейшую заботу и внимание, на самом же деле лишь ожидая с нетерпением, когда подъедет «скорая». И подло радуясь, что хоть в больницу не надо ехать, поскольку и комендачи, и гэбэшники намеревались как можно оперативнее снять с него показания: все хотели побыстрее загородиться бумагами от прокурорского сурового ока. Рауф был тёмной лошадкой, и какие его интересы могли оказаться затронутыми всеми нынешними задержаниями, можно было только гадать.