Александр Пересвет – Плата кровью (страница 46)
И что интересно — чем-то таким одновременно пользовал ногу, что проходила и боль, и эта вот раздражающая саднящая мозжа, от которой больше всего выть хотелось.
А после возвращения Серёжка зазвал к себе в госпиталь («Не, ну ты чё, ты же обещал мне дать тебе ногу отрезать!»), и там что-то такое они вместе с главой отделения сотворили, что и впрямь гораздо легче стало жить. И тут, на войне, нога практически ведь не беспокоила!
Беспокои… ла? Ты, Буран, уже распрощался с нею, что ли? То есть, значит, с жизнью?
Эх, если удастся выжить и вернуться, надо будет повидаться с Серёгою, поблагодарить.
Значит, должно удаться!
И значит, надо до вечера продержаться. Вот только патроны…
Нет, хорошо повоевали, чёрт возьми! Но снова: непонятно, что произошло, раз при такой благоприятной ситуации не бросили сюда к нам подкрепление, с которым уж точно этот посёлок нашим стал бы. И на горле дебальцевской группировки был бы завязан большой красивый узел…
Что это: глупость или измена? Так, что ли, спрашивал какой-то деятель в Первую мировую войну?
Про измену думать не хотелось. И если честно, глупость была куда вероятнее. Ибо её оказалось в последние месяцы бескрайне много. Переход на армейские рельсы штабы бригад, да и корпуса, надо признать, не выдержали. Нечасто бывал Алексей в штабах, но от всех их одно оставалось впечатление: все носятся, как ошпаренные, одновременно заполняя невероятное количество бумаг, — акты, справки, рапорта, отчёты. Нет, по-человечески всё понятно: формируется армия, требуется перестроение на новые, армейские, форматы. Хотя какие, к чёрту, новые форматы, когда их раньше никаких не было! Летом всё шло само, координируясь инициативой полевых командиров, а затем армию пришлось создавать заново. Все учились на ходу, и штабы в том числе.
С другой стороны, и люди в штабах не на полянке под листиком выросли. Кто-то где-то служил, кто-то как-то воевал. Вот и получилось, что в штабах сидели офицеры с украинской штабной культурой, а внедрять надо было российскую. А украинская армия — ни о чём, она не воевала ни разу за всю свою историю. Зато российская — наоборот: из конфликтов не вылезала. Как совместить?
К тому же внедрять должны были бывшие украинские военные. А российские инструкторы и кураторы — они инструкторы и есть. Частные лица, зачастую из армии выставленные, вот как Алексей, до реформы. То есть несущие тоже не последние веяния. И главное — по факту не лучшие они офицеры. Лучших-то в своих рядах оставили…
Вот и получается, что армии республик формируют не эти блистательные и ультрабоеготовые «вежливые люди», а вышедшие из недр никогда не воевавшей армии офицеры. Которым новые форматы падают через отставников вчерашней российской армии…
Ладно, фигня это всё на данном боевом фоне. Война покажет. А русские всегда выигрывали народные войны. Вот как эта, в Донбассе…
— Слышь, командир, БК кончается шо кабздец. В натуре по магазину осталось. Надо линять. А то прикрывать друг друга нечем будет, по полю когда пойдём. А эти гадёныши, — Шрек мотнул головой за стену, — чё-то опытные какие. Просекут враз, что мы безоружные.
Алексей поморщился, словно у него заболел зуб. Да, так фактически и было. Он и сам с тоскою смотрел на свой последний магазин, и тоска его брала именно как от зубной боли.
Всё же реально бросили их здесь…
— Думал уж об этом, — проговорил он досадливо. — Вон пятеро лежат. Опытные, как ты говоришь. Значит, БК у них с запасом. Но до них слазить нельзя. Снайпер, сука, работает. Подозреваю, где сидит, но не твёрдо. А пульнуть наудачу боюсь — у меня в «винторезе» пять штук патронов осталось. И граната последняя.
— Так какие вопросы, Буран? — искренне обрадовался Шрек. — Я сейчас сползаю, пособираю. А ты меня прикроешь сверху.
— Он тебя первым делом и снимет, — покачал головою Алексей.
— Зачем? — отверг печальную перспективу Шрек. — Ты перемещайся на позицию, а я ему после сигнала твоего покачаю касочкой в окошко. Он стрельнёт, ты его поймаешь. Всего и делов. Поскорее надо, а то они сейчас опять навалятся. Можем тут уже не отбиться, без патронов-то…
Не очень Алексей верил в такой оборот. Разве что в горячке боя утратит снайпер положенную осторожность. Но, с другой стороны, он же тоже видит, что нас тут мало. Вернее, что я один в этом доме. А что здесь ещё один боец, он не видит. Может купиться, если ему показать как бы меня.
Ладно, попробуем. Есть на примете один подозрительный чердачок. Уж больно выгодно окошко с него смотрит прямо на их два дома. Не может снайпер его не занять.
Через две минуты Алексей сидел перед небольшим удобным прораном в крыше. Но в глубине, чтобы не отсветить случайно вражескому снайперу. Солнца нет, конечно, но бережёного Бог бережёт.
Дальше действия они отрабатывали. Не в таких условиях, конечно, как сейчас, но принцип тот же. Сейчас Шрек запускает пару раз тени в глубине комнаты. Какая-нибудь тряпочка на палке, — но так, чтобы стороннему наблюдателю, затаившемуся в сотне метров с винтовкой, казалось, что в доме движение. Потом при возможности к окну подсовывается каска, надетая на скомканное камуфло или бушлат. Рядом выставляется ствол автомата. Древняя, как сама война, обманка. Но на неё покупаются. Особенно если снайпер — не какой-нибудь там ас из спецназа, а обычный солдат.
Противник оказался не ас из спецназа. Ну да и стоит-то тут обычная бригада, как показал пленный ещё утром. Потому рассчитано всё оказалось хоть и на дурачка, но правильно. Неопытный снайпер, горячка боя, приказ — наверняка! — от начальства «закрыть дело» до темноты, торопливость, азарт. В общем, движение, блеск малый — и Буран отправил в это движение пулю. Перекатился к другой дыре в крыше, заранее присмотренной, поглядел. Движения больше нет. Повёл стволом винтовки вправо-влево-вниз-вправо-вверх-влево — вроде тихо. Ну, то есть прежняя стрельба шла, но укры явно не видели, откуда был срезан их снайпер. Или даже не заметили, что он срезан. И палили просто без видимого прицела.
— Давай! — скомандовал он Шреку. Сам продолжал сторожить активность противника. И не зря: второй номер снайперской пары, похоже, узрел движение Вовки и захотел остановить его при помощи хотя бы автомата. Не смог. Остановился сам. Лёжа.
Чёрт, даже если не уйти отсюда, он, Алексей Кравченко, уже не зря повоевал. Семерых за сегодня, которых точно он, лично, упокоил. Не считая казнённого нациста. За одну свою жизнь — хороший баланс. А скольких они ещё вместе положили…
И за отца отомстил. И пусть для кого-то суд его покажется фикцией, но это был самый настоящий народный суд. Потому что народ донбасский сделал бы с карателем то же самое. Ну а как старший по званию офицер в данных военно-полевых условиях Кравченко вполне имел право взять на себя функции военно-полевого суда. Ибо не до юридических закавык тут. Тем более что, как Митридат тогда показал, все эти твари, подобные Лихому, давно под уголовкой и в розыске. Так что перед законом Буран чист.
Нет, гордиться особо нечем, конечно. Это если не про Лихого, а про солдатиков украинских рассуждать. Всё тот же неотвязный вопрос встаёт: да, Буран бестрепетно готов гасить карателей-нацистов, самих выбравших себе судьбу, — но когда от твоих пуль ложатся обычные солдаты, то всё равно тоскливо… Всё равно неправильное ощущение, будто стреляешь в своих. Нет, не неправильное. Ибо война. Но — досадное и тошное…
Внизу завозились. Алексей на автомате сменил позицию, откатился в угол. Если Шрек, то стукнет, как положено. Если не он — ну, граната в разгрузке лежит.
Это был всё-таки Шрек. Довольный, как слон. Притащил девять магазинов, четыре гранаты, из них две «эфки».
— Ну, ты монстр, командир! — сказал. — Знал я, как ты умеешь, но чтобы вот так — пятерых пятью патронами…
На закопчённом порохом его лице мультяшного героя просверкивала белозубая улыбка.
— Не, больше пульнул, — безразлично возразил Алексей. — Значит, парочка пуль мимо ушла. Хочешь сказать, я им зря туда гранатку потратил?
— Ну, как зря — не знаю, — хохотнул Вовка. — Но у каждого ровно по одному попаданию. И все смертельные. Двоим в шею, двоим в грудь, одному в голову. И броники не помогли. Ты их обошёл. Осколками тоже, да…
— Повезло, — пожал плечами Буран. — Медлительные оказались.
На самом деле, это стало действительно неважным — хорошо или плохо он стрелял. И вообще, хорошо или плохо воевал. Опустошение пришло. Как-то вдруг. После упокоения снайперской пары. Сейчас только одна эмоция оставалась: просто надо довести до конца этот бой. Каким бы этот конец ни был.
А в бою четыре магазина — лучше, чем две трети одного. И две гранаты — лучше, чем одна. Это обеспечивало возможность ещё пострелять напоследок от души. Хотя, что значит — от души? Час боя в таких, как давеча, условиях. Это хорошо, что «укропы» трусят, видя, сколько набили они на этой позиции сначала впятером, а теперь вот вдвоём. Тянут укры время, не идут на последний и решительный.
Но и они попадают — Дядя Боря и Костя-Топтун подтвердили бы, если б смогли…
— Ну что, командир, помирать тут будем? — спросил посерьёзневший Вовка, явно задумавшийся о том же. — Я гранату себе оставил… Не, ты не волнуйся, — почему-то решил он успокоить Алексея. — Это на самый крайний край. Когда патроны закончатся.